Капойо
Шрифт:
– Хорошо, кир Эрке.
– Лошадь твоего брата пыталась укусить нового конюха.
Аяна замерла. А вот это было плохо. Очень плохо. Если она не сможет ставить тут Ташту, она не сможет ездить домой по вечерам. После того, как нашли ту убитую девушку, кир Анвер, странный бородатый худой парень, тоже боялся ходить пешком мимо порта.
– Просто передай брату, чтобы побольше выводил его. Лошадки не должны застаиваться. Да, Кортас? – спросил он, глядя под стол, из-под которого торчала бородатая морда большой косматой сивой собаки.
– А то потом сложно с ними.
Кортас несколько раз ударил хвостом по
– Ладно. Ступай. Поезжайте сегодня. А! Да. С этими переездами вылетело из головы. Сейчас.
Он вынул лист бумаги и грифель и начал писать, кое-где останавливаясь и покусывая губу.
– Вот.
– Он сложил лист вчетверо и передал Аяне.
– Глянь потом. А сейчас займись Гели.
– Спасибо, кир.
Она вышла, разворачивая лист, но наткнулась на Саорин и сунула его в карман.
– Кирья уже проснулась, капойо.
Гелиэр сидела у зеркала, как всегда, держа в руках щетку.
– Кирья... Гели, нам разрешили поехать в парк, - сообщила Аяна, глядя вниз, на свои ободранные туфли.
– Не разрешили, - тихо ответила Гелиэр.
– Приказали.
– Я там ни разу не была. Мне говорили, там красиво.
– Я была там, до того как мама... Я там была, но ничего не помню. Мне было пять лет.
Занавеска взлетала и опускалась полупрозрачным белым крылом.
– В любом случае, надо съездить. Мне интересно посмотреть, – сказала Аяна слегка умоляюще.
Гелиэр стояла с выражением крайнего отчаяния на лице, и Аяне стало неловко.
– Раз нам приказали, мы поедем. Мы поедем. Но знаешь что? Мы будем ходить там по самым дальним, самым глухим закоулкам. Мне говорили, что весь парк охраняется. Так что нам там в любом случае ничего не грозит. Слышишь, Гели? Я не могу ослушаться просьбы... приказа твоего отца, но если ты не хочешь, мы постараемся, чтобы тебя никто не увидел. Я однажды закрывала лицо веером, чтобы меня не узнали. И это сработало. У вас же тоже есть веера, мне рассказывали!
Гелиэр закивала и подошла к маленькому комоду. Она открыла ящик и вынула оттуда красивый веер из серой седы с жёлтой кисточкой на ручке.
– Ну вот. Ты прикроешь лицо и мы погуляем там столько, сколько нужно, чтобы это было прилично и устроило твоего отца.
– Тебе нужно надеть новую обувь, Аяна, - сказала Гелиэр, показывая сложенным веером на её драные туфли. Желтая кисть плавно качнулась.
– В этом нельзя выходить из дому.
Аяна скорбно посмотрела на свои туфли.
– Я не могу ходить в новых туфлях. Они сжимают мои ноги, будто пытаются убить их, задушив и заодно заживо содрав кожу. Мне больно в них ходить, а потом ещё больно, когда я снимаю их, а кровь начинает возвращаться в онемевшие сосуды. Мой конь, Пачу, однажды наступил мне на ногу, и я две недели хромала, но это было ничто по сравнению с тем, что эти туфли делают с моими ногами. Смотри.
Аяна скинула свои стоптанные туфли и показала пятки и пальцы, в кровь сбитые жёсткой колодкой.
– Да. Так бывает, - сказала Гелиэр, пальчиком снимая задник своих мягких домашних туфелек. – Те мои новые туфли тоже немного жмут.
Аяна ахнула. Ступни Гелиэр с боков были сбиты в кровь, на суставах пальцев пузырились жёлтые
– Кирья... Кирья!
– воскликнула она, хватаясь за голову. – Как ты ходишь в них? Тебе надо срочно сменить обувь! Ходи только в мягких! Как ты терпишь эту боль?
– Дэска говорила, что приличной девушке полагается терпеть.
– Это какая-то околесица. Я не понимаю. Как это можно терпеть? В вашей обуви невозможно ходить, в ваших платьях невозможно дышать.
Аяна вспомнила ещё кое-что, что, по словам Ригреты, полагается терпеть женщинам в этом дивном мире, и кровь отхлынула от её лица. Она в тысячный раз пожалела, что поставила свою подпись под тем договором. Да, она поможет Гелиэр остаться в тени, но что дальше? Кир Эрке хочет побыстрее вернуться в свой эйнот, домой, к овцам и лошадям, туда, где Кортас сможет привольно бегать по полям, а сам кир наконец скинет свой тесный в рукавах камзол, не нарушая никаких приличий. У него здесь только одно дело. Он принял решение выдать дочь замуж, потому что не хочет оставлять её старой девой. Он в любом случае подпишет договор о браке в этом году. Что она, Аяна, может сделать?
Она решительно встала.
– Кирья, мы едем в парк. Прямо сейчас. У тебя есть обувь поудобнее? Я тоже переоденусь во что-то удобное и неприметное, и поедем. Мы будем гулять.
21. Вот где блаженство
Экипаж поднимался по дороге, выше и выше по склону, и остановился у широких кованых ворот в очень высокой стене, полностью увитой эдерой, но не пёстрой, как во дворах в городе, а зелёной, с крупными блестящими восковыми листьями.
Томилл помог Гелиэр выйти из экипажа, потом обошёл его и предложил руку Аяне. Она легко ступила на землю, гадая, сколько ещё таких лёгких шагов ей придётся пройти в этих туфлях, которые пытаются уничтожить её ноги.
Ворота были закрыты. Гелиэр встала перед ними, и два солидных катьонте медленно и плавно потянули тихие створки. Аяна тихонько хмыкнула: ей показалось, что ворота намеренно стояли закрытыми, и это всё было сделано, чтобы производить большее впечатление. Тяжёлые кованые створки с вензелями открылись, и она последовала за Гелиэр.
С двух сторон от ворот в увитых эдерой нишах прятались статуи девушек с кувшинами, из которых в чаши у их ног вытекали тонкие струйки прохладной воды, и птицы, прятавшиеся в лозах эдеры, то и дело вылетали из укрытия, чтобы попить, подраться или просто, щебеча, попрыгать по бортику каменной чаши, поросшему мхом, распугивая иррео, тянувшихся к влаге.
Наверх по склону в окружении вездесущих кипарисов тянулась аллея, мощённая шершавыми каменными плитами, и от неё, как жилки от черешка листа, в разные стороны отходили более узкие дорожки. Они ныряли в кружевную тень ив над прудами с маленькими фонтанами или уводили в зелёные лабиринты из подстриженных кустарников, где стояли мраморные статуи людей и оленей, поросшие мхом или, наоборот, начищенные и блестевшие на солнце. Дорожки обводили гуляющих мимо клумб с большими розовыми кустами и тянулись под длинными галереями арок, увитых ноктой, чьи стволы и листья составляли кровлю галереи, а роскошные фиолетово-розовые грозди цветов свешивались через деревянные решётки, роняя нежные увядающие лепестки под ноги, на плечи и на волосы гуляющих.