Караван дурмана

Донской Сергей Георгиевич

– Простите? – Извиняющаяся гримаса на лице Королькова походила на болезненную. Как будто его ударили обухом по голове, заставив после этого решать самую сложную задачу в жизни. Полученный ответ не укладывался ни в какие рамки. – Простите, – повторил он, – я, кажется, не расслышал….

– Я сказал: собирайтесь и ждите. – Нахмурившийся Громов отвернулся, обращаясь исключительно к стене перед собой. – Вывезу вас отсюда, а потом сами решайте, как жить дальше. Если получится.

– Получится, – пообещал Корольков, метнувшись

по коридору в комнату. – Теперь обязательно получится.

Глава 8

Ночное рандеву

Тот, которого звали Брамсом, забросил в рот пригоршню чипсов и пожаловался:

– Неправильные. Нет того хруста.

– Какого хруста? – спросил от нечего делать Чаплыга.

– Фирменного. Как по ящику показывают.

– А, – Чаплыга понимающе кивнул. Лицо у него было совершенно равнодушным, снулым. Он почти всегда ходил с таким лицом.

– От мастера по ушам ездить! – Брамс укоризненно покачал головой. – Никому верить нельзя.

Они сидели в джипе, сменившем нескольких хозяев. Последний владелец, некто Зубов Д. П., покоился на дне Яузы, а парни ездили в джипе по его генеральной доверенности. За брючными ремнями обоих торчали пистолеты с полными обоймами. Тот, которого звали Брамсом, хрустел неправильными чипсами. Тот, которого звали Чаплыгой, посасывал леденец, отлитый в форме малинового сердечка. В детстве они ходили в один и тот же садик, потом судьба надолго развела их и столкнула вновь лишь двадцать лет спустя, в группировке братьев Рубинчиков. Пустяк, а приятно.

– Помнишь, как мы клад искали? – осклабился Брамс, смахивая крошки с подбородка.

– Клад? – Лоб Чаплыги покрылся рябью продольных морщин.

– Ну да, ёханый бабай. Остальные в песочнице играют, а мы с тобой копаем.

– И что выкопали? – Морщин прибавилось.

– А ни хрена толкового. Железяку какую-то. Воспиталке сказали – мина, ох и перепугалась, коза!

– Вспомнил! У ней дойки были – во! – Оживившийся Чаплыга изобразил руками нечто вроде грандиозного бюста, с которым ни одна женщина не смогла бы сохранять вертикальное положение.

– Откуда ты знаешь? Щупал, что ли? – Челюсти Брамса, только что дробившие чипсы, выжидающе застыли.

– Ты во время тихогого часа дрых без задних ног, а я зырил. Воспиталка как бы от жары маялась. Снимет халат и у окна торчит.

– От же сука! – восхитился Брамс. – Голая?

– Почти, – ответил Чаплыга с некоторым превосходством. – Я однажды на нее, это… А ей хоть бы хны. Лыбится.

– Теперь небось не лыбится. Старая совсем.

Брамс вытрусил в рот крошки из пакетика, смял его, швырнул под ноги и вскрыл новый. В феврале ему исполнилось двадцать пять лет. Шесть из них он бандитствовал. Убивать приходилось не то чтобы часто – раза два-три в год. За что его прозвали Брамсом, он понятия не имел, но это его не слишком интересовало. Он поглощал

чипсы, делал свою работу и считался правильным пацаном.

Чаплыга тоже считался правильным пацаном. Он тоже делал свою работу. Однажды батя назвал его душегубом, и Чаплыга, обладавший хорошо поставленным ударом, своротил ему челюсть. Теперь он с родителями не общался, жил своей жизнью. Принцип прост: сделал дело – гуляй смело. Конечно, если по-умному сделал, не запорол бочину. В противном случае гулять будут другие – на его, Чаплыгиных, похоронах.

Работа, которую предстояло выполнить в Курганске, была привычной. Выцепить коммерсанта из хаты его телки и доставить по назначению. Телку лучше замочить.

Чаплыга раздробил зубами леденец и предположил:

– Она нам трахнуть себя предложит.

– Воспиталка? – изумился Брамс. – Старуха эта?

– Баба коммерсантская. Все они такие. Чуть что: «Ой, делайте со мной что хотите, мальчики, только не убивайте!» – Произнеся это тоненьким женским голоском, Чаплыга откинул башку на изголовье сиденья и заржал.

– Чур, я первый, – сказал Брамс, поправляя штаны.

– С каких это делов?

– Так я же женатый, а ты вчера неизвестно с кем гужевался. Не подцепить бы после тебя чего.

Насупившийся Чаплыга сел прямо.

– Эти, в сауне, чистые были. Я их сразу предупредил: если схвачу какую заразу – урою на хрен.

– Все они чистые, – Брамс протяжно зевнул. – А потом носишься по больничкам зайцем трипперным. Нет, брат. Женатому лучше. Моей семнадцать всего, а строчит, как та Анка-пулеметчица! – Он по-кошачьи зажмурился.

– А на клык? – заинтересовался Чаплыга.

– Это табу.

– Чего-чего?

– Табу. Запрет, значит. Мы ж с ней с одной посуды харчимся. Западло.

– Женюсь! – решил Чаплыга. – Минет на стороне можно делать, а все остальное дома. – Он с чувством разгрыз леденец. – Ты свою любишь?

– А как же? – удивился Брамс. – Я ей денег даю, по кабакам вожу, на день рождения лайбу подогнать обещал, без балды. Единственное что, так это курить ей запретил. Самому-то мне по барабану, но так положено. Если твоя баба курит – значит, тебя ни в болт не ставит.

Некоторое время Чаплыга ерзал на сиденье и сопел, обдумывая открывшиеся перед ним перспективы. Наконец возбужденно заявил:

– Женюсь, точняк. На семнадцатилетке… Нет, на шестнадцатилетке… А сегодня оттянусь как следует. Зазнобе этой коммерсантской скажу: отработаешь по полной программе, жить будешь. Ох, она и расстарается, сучка! Я ее еще и плясать заставлю. Она у меня попрыгает, коза драная.

– Уже недолго осталось, – заметил Брамс, сверившись с часами. – Как свет погасят, выждем еще минут сорок и пойдем.

– Хорошо бы у них цепочки на двери не было, – озабоченно сказал Чаплыга. – Иногда попадаются прочные – задолбешься перекусывать.