Карма
Шрифт:
Ложилась спать не потому, что хотелось, а потому, что было необходимо. Перед тем как лечь, зачем-то стояла голая перед зеркалом. И каждый раз ей казалось, что язвы на ее теле, которые ее так напугали в свое время, становятся больше, и голова болит все сильнее, и горло першит… Ощущение такое, будто в горле вырастает огромная язва, которая вот-вот разрастется до невероятных размеров, – и тогда совсем уж невозможно станет дышать.
Она зарывалась в сон, как в одеяло, только чтобы не видеть, не слышать окружающего мира. Но под одеялом было душно, страшно,
Просыпалась среди ночи от этого удушья. Казалось, что задыхается. Несколько минут пыталась прийти в себя.
Ночь смотрела в окно, и там, в бездонной и бессмысленной черноте неба, виделись такие картинки, такие ужасы, которые не представлялись ей даже в те времена, когда она была маленькой и жутко боялась темноты.
Но однажды…
Когда это было? Кто знает… Дни сначала потеряли смысл, а затем – счет…
Так вот однажды вдруг жутко захотелось спать. И не поздно еще вроде было, а вот ведь… Глаза начали слипаться, усталость навалилась. В последнее время усталость была постоянной и потому не ощущалась. А тут прямо навалилась, как плита, – не выкарабкаться.
Голова подушки еще не коснулась, а Наташа уже уснула. Словно на лету. Но – спокойно, ровно, тихо.
Человек, как известно, существо не только живучее, но и любящее себя чрезвычайно. Есть в любом из нас стержень, который даже самым жутким жизненным обстоятельствам сломать трудно, а у иных людей – и вовсе невозможно. Гнется человек вместе с этим стержнем, гнется, однако вот ведь не ломается. Более того, вдруг обнаруживает с некоторым даже удивлением, что медленно, но все же начинает разгибаться.
Бог его знает, из чего этот стержень сделан, но замешан материал, очевидно, на привычке. Люди не страшного более всего боятся, а непривычного. Стоит любой жути стать привычной – и вот тебе, пожалуйста, живет себе человек дальше. Аж до самой смерти. И хвала Господу, что мы устроены так, иначе наша дорога до смерти была бы совсем короткой.
Но как и когда привычка становится стержнем – это неведомо никому. Может, только Богу, но Он не объясняет…
Это был не сон. Снова – каша. Окрошка. Винегрет. Никакого сюжета, как бывает во сне, никакой истории.
Все та же круговерть, смесь из мужских знакомых лиц. Только Наташа находилась не в центре круговерти, а в стороне стояла, как бы поодаль. Наблюдала. И грустно не было. И весело не становилось. Наблюдала себе – и все.
Вдруг мама опять появилась. Подошла. По голове погладила, как бы успокаивая. Слов мама не говорила. Но смотрела по-доброму, так, как в жизни смотрела очень редко.
А потом мама пошла куда-то по длинной, светлой, бесконечной дороге.
Тут во сне возник сюжет.
Наташа бросилась за мамой, пытаясь догнать, но догнать не удалось. Мама вроде не быстро шла, а Наташа бежала, но расстояние между ними почему-то не сокращалось. Наташа поняла, что маму не догнать, и повернула, чтобы идти обратно.
И тут увидела того самого страшного
Она отшатнулась по инерции, но человек не обращал на нее никакого внимания. Шел себе, размахивая руками, и Наташа увидела эту родинку на пальце.
И опять же не было страха. Наташа подумала (оказывается, во сне можно думать!): человек с родинкой на пальце второй раз приходит в мой сон, надо бы с ним познакомиться – и окликнула его:
– Эй!
Тот остановился. Улыбнулся хорошей улыбкой – не страшной и не издевательской. Хорошей. А потом хлопнул в ладоши, словно фокусник.
И в небо взмыл огромный шар. Странный шар, словно весь состоящий из лоскутов.
Шар взмывал в небо, но, вопреки всем законам перспективы, становился не меньше, а, наоборот, больше. И Наташе уже удалось разглядеть все его лоскуточки.
Никакие это не лоскуточки были, а лица ее мужчин. Шар состоял из живых мужских лиц.
Лоскутный шар, состоящий из лиц ее знакомых мужчин, почему-то показался Наташе таким смешным, что она рассмеялась. Весело и радостно.
И Наташа сквозь сон обрадовалось, что хотя бы во сне может смеяться.
Странный человек, запустивший в небо шар, тоже расхохотался. Схватился за ниточку, привязанную к шару, и вприпрыжку, как школьник, убежал.
Наташа смотрела ему вслед и хохотала – радостно и легко, словно в детстве.
Павел Иванович Пестель не узнавал себя. И надо сказать – это неузнавание нравилось ему чрезвычайно. После того странного похода в церковь Павел Иванович почему-то начал жить радостно, с каким-то сумасшедшим, никогда ему не свойственным восторгом. Он даже попробовал приударить за одной из своих подчиненных – молодой рыжей бухгалтершей Зоей. Но Зоя так быстро и так однозначно ответила согласием на все, что Павлу Ивановичу стало неинтересно, и он вежливо отошел, оставив Зою в недоумении и тревоге.
Но и эта история, однако, вовсе не испортила ему настроения. Даже показалась забавной.
После последнего приступа и похода в церковь Павел Иванович все чаще ловил себя на непривычном ощущении: ему нравилась жизнь. И вообще жизнь, и его собственная в частности. Утром он поднимался в хорошем настроении, и в чудесном расположении духа ложился спать.
После нескольких дней раздумий Павел Иванович решил смириться со своим хорошим настроением, не мучить самого себя расспросами о том, откуда оно взялось, да так и жить дальше в радости, покуда не вернется наконец привычная печаль.
Самое непостижимое заключалось в том, что Павел Иванович абсолютно не был уверен, что печаль эта вернется…
ИГОРЬ
После странного сна Наташа впервые за последнее время проснулась с ощущением не то чтобы хорошим, но – легким. Она выспалась и с удивлением обнаружила, что хаос в ее голове начал упорядочиваться. Упорядочился он до одной мысли, точнее до одного вопроса: кто? Кто мог заразить ее этим ужасом? Ведь какой-то подонок заразил?