Карма
Шрифт:
Как все-таки правильно распорядился Господь, что никто из нас точную дату своего ухода не знает. А то бы такой хаос начался…
Наташа приняла свою болезнь как данность, словно была готова к ней. Почему-то не хотелось думать ни о том, чтобы сделать повторный анализ, ни о том, чтобы попробовать лечиться. Болезнь – а тем более болезнь серьезная – вынимает человека из жизни раньше, чем это делает смерть. Жажда жизни – это то, что заставляет нас существовать вопреки всему. Болезнь
Наташа сдалась сразу. Не с радостью, конечно, но с готовностью. Подумала даже: «А что, собственно, мне жаль оставлять в этой жизни?» Долго думала, в окно смотрела, курила, коньяк пила. Ничего не надумала. Расстроилась. И запретила себе размышлять на эту тему.
Думать вообще было невозможно. Поэтому Наташа послала Риту в магазин за коньяком – и весь день пила. Падала на кровать, забывалась сном и снова пила.
Мозг затуманивался, жить становилось бессмысленней, а потому – легче.
Утром Наташа проснулась от телефонного звонка:
– Квартиру сдаете?
Повесила трубку.
Телефон снова зазвонил, голос был другой, но вопрос тот же:
– Вы квартиру сдаете?
Снова повесила трубку.
Пошла в душ.
Стоя под душем, она думала: «Зачем я тут стою? Зачем теперь вообще что-то делать?» Ведь что остается? Ждать, пока тебя положат в гроб, а на страницах «Желтого тупика» появится портрет с красиво-печальными словами.
«Интересно, на первой полосе напечатают некролог или внутри газеты?» – подумала Наташа, хотя ей это было совершенно не интересно.
Теперь казалось, что горло болит невыносимо. И насморк казался бесконечным. Тут еще менструация началась некстати. А во всех книжках про СПИД написано: «Нарушается менструальный цикл».
Телефон звонил, не переставая. Она перестала поднимать трубку.
Достала книжки про СПИД. Начала читать. Заплакала.
Пошла за коньяком – кончился.
Оделась. Открыла дверь и тут же наткнулась на клочок газеты. Подняла.
Фломастером было обведено объявление: «Сдаю квартиру в хор. состоянии на длительный срок. Дешево». И – ее телефон.
Тем же фломастером рядом было написано крупно: «Извинись!»
Порвала объявление, подумала: «Зря порвала. Может, все-таки милиция вмешается хоть с помощью Цветкова. Был бы вещдок». И тут же: «Зачем? Ну, накажут Артура или не накажут – какая теперь разница?»
На двери висела пара записочек. Наташа порвала их, не глядя, и подумала: «Вот бы переспать с вами в моем нынешнем положении. Смешно…»
По дороге в магазин рассмеялась, да так громко, что прохожий отшатнулся.
Подумала: «Если верить книжкам и фильмам, мне бы надо размышлять о том, что я умру, а мир этот останется. И люди так же будут бегать, и солнце светить, и гаишники брать взятки. А меня не будет.
Мысль показалась смешной. Вот и рассмеялась.
Вернулась домой. Поставила варить курицу. Странно, но хотелось есть.
Выпила.
Подумала: «Ну, ведь живут же люди – и раком больные живут, и СПИДом. И в хосписе люди живут. Да, кстати, может, съездить в хоспис?»
В хоспис ехать было нельзя: почему-то совсем не хотелось раскрывать свою болезнь. Никому. Хотя какая разница: знают или нет?
Может, все-таки поехать в какую-нибудь другую «Обдирочную», поприличней, и еще раз тест сдать? А потом – что? Ждать неделю? А как эту неделю жить? Это же не надежда будет, а какая-то тень надежды. Зачем нужна эта тень? Надо смириться и не рыпаться. Она же чувствовала, что так произойдет? Вот и произошло. И надеяться не на что. Только на Бога. Все-таки когда есть надежда на ошибку – жить легче. Это как будто темное-темное небо, а крошечная звездочка все-таки светит.
Не пойдет она проверять. И лечиться не станет. Пускай все идет, как идет. У нее нет ни сил, ни желания рыпаться.
Потом пришла Рита. Начала причитать, что, мол, с утра звонит, а трубку никто не берет и она уже подумала… а вдруг Наташа решила из окна… Или еще какую глупость…
Рита даже перекрестилась, чего раньше никогда не делала.
Рита была выгнана незамедлительно. Но она натолкнула на мысль, которая Наташе в голову не приходила.
Открыла окно – посмотрела вниз. Седьмой этаж.
Подумала одно: «Бред!» Дальше думать было лень.
Выпила коньяка. Стало чуть легче, то есть безразличней.
Пачка снотворного? Вены?
Страшно… Да и недостойно как-то. А если, не приведи господи, спасут – как же тогда жить?
Подумала: если Бог послал мне такое испытание под финал жизни, зачем же идти против Бога?
Удивилась: про Бога всегда редко думала, а в последнее время почему-то постоянно… Ну почему, почему люди вспоминают Господа только в минуты печали? Может, если бы они помнили о Нем всегда, если бы ощущали себя живущими в присутствии Бога, жизнь шла бы иначе? Может, тогда и СПИДа бы не было… Хотя при чем тут СПИД?
Развивать эту мысль сил не было.
Пила, спала, принимала душ.
Позвонила на работу, сказала, что простудилась.
– Надолго? – спросила секретарша Цветкова. Хотела сказать: «Навсегда», но по инерции брякнула:
– Максимум недельку.
– Выздоравливайте, – сказала добрая секретарша.
Наташа повесила трубку и разрыдалась.
И снова пила, спала, принимала душ.
И опять…
СОН
Наташа спала плохо. Красивым и теплым словом «сон» это нельзя было назвать: забытье, мираж, бред. Но уж никак не теплый сон.