Катары
Шрифт:
После долгих месяцев изнурительного труда к концу 1217 года «Новая Тулуза» понемногу стала обретать очертания. Ги де Левис, который следовал за Симоном де Монфором с августа 1209 года, с тех пор, как был взят Каркассон, побуждал благородного графа действовать быстро.
«Граф, довольно речей, — вскричал Ги де Левис.
[...]
В один из ближайших дней, в час, когда на башне
часовой протрубит зорю, нападем на город.
[...]
Зима темна, сурова, ее короткие дни неласковы.
Тулузцы будут с женами в постели:
пока они продерут глаза и натянут штаны,
наши люди и кони будут уже на месте:
перескочив через рвы, преодолев заграждения,
мы перебьем стражу у ворот.
[...]
Пусть меч, гром, огонь, резня
и льющаяся кровь к вечеру укажут,
кто должен праздновать победу, а кто падет.
По крайней мере, если проиграем, так умрем с честью».
За
«Бога ради, мессир Ги, [...]
идите первым. Если граф, ваш друг,
последует за вами, я буду третьим...»
Монфор выбранил рыцаря и сообщил своим приближенным о том, какое решение он принял и к какой стратегии намерен прибегнуть:
«Алан, Ги сто раз прав,
мы сделаем так, как он сказал.
[...]
Завтра, на рассвете, облачившись в доспехи,
часть наших людей верхом на арабских конях
двинется на приступ [...]».
За этим последовали стратегические указания, которые Монфор отдал своим рыцарям: когда встревоженные их появлением тулузцы выстроятся у стен города, крестоносцы устремятся прямо на них, пришпоривая коней; враг поспешит укрыться за городскими стенами, и крестоносцы войдут в Тулузу следом за ним. Оказавшись в городе, они будут сражаться за каждую улицу, за каждую площадь до тех пор, пока не победят или не погибнут. «Лучше пасть в бою, чем утратить честь и разум в бесконечной осаде», — заключил Монфор. Но последнее слово осталось за его сыном Амори, который гордо воскликнул: «Хорошо сказано, отец, я поведу на приступ первый отряд» (ПКП, 193).
Совет закончился. Одни отправились есть, другие — спать. С самого рассвета тем свежим февральским [121] утром 1218 года в домах и на улицах Новой Тулузы рыцари Монфора готовились и действовали в молчании. Одни прятались в засадах среди лесов и полей у стен старого города, другие, пустив коней неспешным шагом, словно на прогулке, удалялись прочь. Едва заметив их, тулузские часовые, как и предполагал Монфор, забили тревогу, рыцари и солдаты повскакивали с постелей, спешно оделись, схватились за оружие. Со всех сторон затрубили трубы, и над армией высоко взвились флаги герцогов Тулузских, чья армия, во главе которой галопом скакал Бернар де Комменж, вылетела из ворот старого города с криками: «Бей французов! Вперед, на Монфора!» Со своей стороны, Монфор, которого сопровождал его сын Амори и за которым следовала дюжина рыцарей, пришпорил коня и повел своих людей в атаку на тулузцев, никак не ожидавших, что «французы» нападут на них так стремительно; так что они дрогнули, растерялись и, спотыкаясь, посыпались в наполненные водой рвы. Увидев это, крестоносцы усилили натиск, все ближе подбираясь к воротам старого города. Но вскоре им пришлось отступить — тулузцы предприняли ответное наступление, как сказано в «Песни о крестовом походе»:
121
Месяц точно не определен, но это согласуется с контекстом («замерзшая грязь...»).
Тулузцы, на мгновение дрогнувшие,
навалились со всех сторон с новыми силами. Французы
попытались укрыться от ливня мечей,
они под сокрушительными ударами падали в рвы
или беспорядочно бежали, бросая мертвых людей
и павших коней в замерзшей грязи.
Щиты с гербами, попоны парадных коней,
двойные кольчуги,
поводья, кожаные седла, расколотые стальные нагрудники,
наполовину затонув в грязи, покрыли землю.
Бой завершился. Не осталось никого,
кто не истекал бы кровью, не страдал бы, не хромал и не стонал.
Тулузцы вернулись за свои укрепления,
радостно празднуя победу. [...]
Снова укрывшись за мощными стенами крепости, Нарбоннского замка, Монфор, проигравший сражение, разочарованный, угрюмый, отстегнул меч, снял пояс, подошел под благословение к облаченным в пурпур и золото епископу и легату и озлобленно, раздраженно, с досадой бросил им:
— У этих бешеных тулузцев в душе дьявол сидит! Но если до этого дня Господь всегда помогал мне, то сегодня о вас того же не скажешь! Этот город, Тулузу, я завоевал крестом; сегодня у меня было лишь два помощника, вы и мой меч, и оба эти помощника меня предали... Простите меня, я не в силах совладать с яростью... Но чего вы хотите: видеть себя побежденным этими убогими — такого унижения я стерпеть не могу. Я думал, что придет конец моим несчастьям, в Лангедоке
Кардинал-легат, как мог, успокаивал Монфора, обещал ему отправить епископа к принцу Луи [122] , сыну короля Франции Филиппа Августа с тем, чтобы попросить его о помощи, и вернуться через год на берега Гаронны с ним и с многочисленным подкреплением крестоносцев; и тогда, уверял он, старому тулузскому графу, Раймонду VI, придется сдаться и склонить голову.
Зима понемногу шла к концу. На Пасху, 15 апреля 1218 года, Монфор, его брат Ги, его сын Амори, кардинал-легат Бертран и наиболее знатные крестоносцы собрались вместе на тайное совещание. «Благородный граф», охваченный нетерпением, злился и ярился: он находил, что крестовый поход слишком дорого ему обходится, слишком много требуется денег, слишком много людей. Кардинал его успокаивал: он, по его словам, разослал повсюду своих проповедников; он пообещал, что к Троицыну дню — «когда настанет время любви», с улыбкой прибавил он, — христиане со всего мира заполнят дороги Лангедока. «Вместе с ними мы войдем за стены Тулузы, вы возьмете этот город, мессир граф, вы предадите огню его прекрасные дома, а его жителей обратите в пепел» (ПКП, 195).
122
Будущий Людовик VIII.
Пока французы разглагольствовали, тулузские бароны под предводительством лучших из них пришпорили коней и прискакали к лагерю крестоносцев. Те, завидев их, испугались и прекратили разговоры. Слышно было, как из их толпы доносятся крики: «Спаси нас, Пресвятая Дева!» Все облачились в латы, вооружились. Монфор взмахнул мечом, и через несколько минут земля была усыпана кусками разрубленной плоти, по траве раскатились окровавленные головы, повсюду валялись выпущенные потроха. Однако и копья, и мечи тулузцев славно поработали, и в рядах войска Монфора французы, бургундцы, бретонцы и нормандцы тоже падали наземь изрубленными в куски или же обращались в бегство.
Затем войскам «благородного графа» удалось построиться заново, подоспело подкрепление, и крестоносцев внезапно оказалось так много, что теперь тулузцам в свой черед пришлось улепетывать; однако вскоре их бегство остановил мощный голос сира Юга де Ла Мота, кричавшего им: «Стойте, сеньоры, давайте защищаться, какого черта! Лучше умереть стоя, чем жить склонившись!» (ПКП, 195.) И его копье, брошенное сразу после этих слов, со свистом пронеслось по воздуху и пронзило ближайшего из преследователей. И тогда гордый гасконец, сир Альмавис де Пестийяк в свою очередь решил воодушевить тулузцев и, взревев: «Разворачивайтесь, друзья!» — принялся бить, крушить, рубить, истреблять людей Монфора. По всей Тулузе народ, ремесленники, мирные обыватели и многие другие, кому в жизни не доводилось размахивать мечом, подстегивали друг друга: «Пойдем поможем нашим!» — вопили они. Выскочив из рвов, они заполнили луг; автор «Песни о крестовом походе» описывает нам обстановку боя:
Толпы врагов с грохотом смешались.
Крики, рев рогов и труб сотрясали стены,
колыхали воду Гаронны и заставляли содрогнуться чистое небо.
Тулузские бароны шли в бой
с криками: «Вперед, Авиньон! Бокер! Тулуза наша!»
Мечи, дубинки, головни, гизармы [123] ,
копья, камни, тяжелые палицы,
пики, булыжники, дротики и кулаки,
длинные свистящие и тонкие легкие стрелы
сыпались со всех сторон так плотно, что все,
даже самые закаленные воины, испугались.
[...]
Граф де Монфор, в самой гуще схватки,
яростно сражался. Он убил двух тулузцев.
Но на него со всех сторон устремилось столько оружия,
что конь его споткнулся, и лука седла
раскололась. Вот он на земле. Но он не сдался,
устоял, развернулся и на коня
одним махом взлетел.
[...]
Множество рыцарей
остались лежать в Монтулье, на гибельном лугу,
где трава с каждым днем становилась краснее от новой крови.
[...]
Граф де Монфор, вернувшись оттуда, в ярости
хрипло стонал. «Господи Иисусе, — сказал он, —
где же моя звезда, где моя счастливая доля,
мое дружественное светило, которое на суше и на море
так долго меня вело, так верно помогало?»
123
Средневековое колющее оружие.