Кент Бабилон
Шрифт:
…В перерыв, в битком набитой курилке, раскрасневшийся Изя Казачинер шептал мне на ухо, обдавая синими клубами дыма:
– Фашист! А ещё – коммунист! Секретарь парторганизации, называется! Я привлеку его по статье. За разжигание национальной розни. Принесу магнитофон – и запишу! А потом отнесу куда следует.
Всё отдам!..
Незаметно записать лекцию на катушечный «Днепр» – утопия. А миниатюрным диктофоном Изьку – брюссельские покровители не снабдили. А если б и снабдили?! Кому показал бы Изя свой
Перекурив, мы с Казачинером направлялись в туалет.
Себе Изька спирт не разбавлял.
Во внутреннем кармане пиджака он носил плоскую фляжку из нержавейки и – «специально для гостей» – алюминиевый складной стаканчик. Сам Изька употреблял прямо из фляжки. Я разбавлял Казачинеровский спирт водой из-под крана.
Работал Изя на «Серпе и молоте» электромонтёром и спирт получал для протирки контактов. Он широко использовал устаканенное русское ноу-хау – принять вовнутрь, дыхнуть (х-хау!) спиртовыми парами на тряпочку, после чего протереть ею контакт.
На закуску – возвращались в аудиторию и снова слушали про яичницу и божий дар.
Коммунизм переставал казаться фашизмом, в голове шипела развесистая сионистская яичница.
Экзамен по коммунизму
Экзамен по научному коммунизму проходил в узком невентилируемом карцере, примыкающем к кабинету зав. кафедрой общественных наук.
Карцер был отвоёван Антюковым у еврейского коменданта Зямы Бланка. Хранившиеся там вёдра и швабры – депортированы к Зяме в кабинет.
На боковую стенку коммунистического карцера была навешена коричневая школьная доска, похожая на откидные нары. В углу чернела параша для бумаг. Сверху скалилась лампочка Ильича. Окно заменял портрет Суслова. Напротив нар висел ленинских кистей плакат: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».
Антюков сидел под портретом – за столом, покрытым красным сукном. На столе мирно сосуществовали революционный бюст Ленина и пузатый капиталистический графин. Между графином и Лениным ёжилась горстка экзаменационных билетов.
Казачинер на экзамен не явился. Как Ленин на суд.
Приглашал Иван Андрианович строго по списку.
Я был вызван в числе последних.
Билет мне достался архилёгкий:
1. Преимущества коммунистического строя перед капиталистическим;
2. Неизбежный крах капитализма;
3. Коммунизм – светлое будущее всего человечества.
Три вопроса ясны, как три божьих дня. Я взял у Антюкова чистый проштемпелёванный листок и сел за парту, которую только что освободил наш староста Витюня Кабанюк.
Пока я набрасывал тезисы, подсевший к экзаменатору Витюня впивался взором в вырванную из чужого конспекта страницу.
Страница начиналась фразой:
– …Математическая… техническая… база коммунизма предполагает… расширенное… правительство… трансформаторов… наружного… потрошения, – мазал мимо сокращений староста, с трудом преодолевая загогулины чужого курицелапого почерка.
– Стоп, товарищ Кабанюк, – говорил ему Иван Андрианович. – Повторите ещё раз, и не волнуйтесь.
Дома Кабанюку было не до коммунизма.
Пролетарий всей страны Кабанюк работал обходчиком ЛЭП и разводил кроликов. Шкурки сдавал в потребкооперацию, а мясом торговал лично, на Благовещенском рынке.
– Математическая техническая база… – осторожно повторял Витя.
– Какая же она математическая, Кабанюк? Вы какой предмет сдаёте?
– Научный коммунизм.
– Правильно, Кабанюк! А на какой вопрос отвечаете?
– На первый.
– Не по счёту, а прочитайте, что написано в билете.
– В билете написано: вопрос номер один, материально-техническая база коммунизма.
– Так. Значит не математическая база, а какая?!
– Материально-техническая…
– Правильно. Материально-техническая база коммунизма предполагает…
– Расширенное… – предположил Витю ня.
– Правильно, расширенное.
– Расширенное правительство…
– Не правительство, а производство!
– Материально-техническая база коммунизма предполагает расширенное производство… товаров народного…
– Правильно, народного…
– Потребления!
– Молодец, Кабанюк. Видите, вы всё знаете. Главное – не волнуйтесь.
…Через десять минут измотанный, но счастливый Витя – с четвёркой в зачётке – покидал нашу коммунистическую конуру.
Затем успешно отстрелялась Лида Калачёва.
Подошла моя очередь.
Антюков широко улыбнулся, – дав понять, что весь превратился «в слух».
Я начал рассказывать…
– Как вы считаете, Капелюшник, – перебил меня экзаменатор, – зачем лично вы учите научный коммунизьм?
Я не полез за словом в карман:
– Лично я, Иван Андрианович, должен знать этот предмет назубок. Так как именно мне и моему поколению предстоит воплотить планы партии в жизнь. А чтобы построить коммунизм, необходимо владеть теоретичес…
Антюков перебил снова:
– Правильно понимаете. А теперь скажите. Вы знали материал? Или сдули со шпаргалки?
С этими словами Иван Андрианович встал из-за стола, направился к парте, за которой минуту назад сидел я, и принялся извлекать из неё шпоры, оставленные отстрелявшимися одногруппниками. Это были миниатюрные гармошки, глянцевые карточки, исписанные торопливыми каракулями, страницы, вырванные из учебников и конспектов.