Кент Бабилон
Шрифт:
– Ваша трахомудия? – спросил профессор.
Возможно, сейчас я сказал бы ему, что коммунизм – есть религия, а Господь мой – есмь Он, Иван и б м Андрианович Антюков. И не забыл бы присовокупить речения о богоизбранности племени своего. И вознёс бы Господу тому хвалу – за благодеяния Его, за то, что именно мя избрал Он агнцем на закланье, – дабы зело покарать паству за все прегрешения ея.
Но тогда, тридцать пять лет назад, – я, со школярским упорством, начал доказывать, что шпаргалки не мои. И Антюков влепил мне «неуд».
…Я ожидал его в коридоре.
Экзаменационное помещение покинул радостный Вова Щербаков, за ним – Федя Яковенко. Вслед за Яковенко
– Иван Андрианович, когда можно пересдать? – задал я наивный вопрос.
– Когда пересдать? – переспросил тот. – …Видите ли, Капелюшник… Математику, физику и другие необщественные (это прозвучало как «антиобщественные») науки можно вызубрить, списать и забыть. А с коммунизьмом – по-другому. Вы правильно сказали. Мы учим вас не для того, чтоб вы сдали – и забыли. А для того, чтоб строили коммунизьм. А в моральном кодексе – что написано? Прежде всего, – честность. А вы хотели меня обдурить. Придёте пересдавать, – не когда вызубрите. А когда станете честным. Так что ни через месяц, ни через три ко мне приходить не нужно. За пару месяцев человек честным не станет. Тем более вы. И за год-два он тоже не станет честным. Иному и жизни не хватит, чтоб брехать людям перестать…
Я понял: меня могут отчислить, притом легко…
Звонок Казачинера
«ЖЕРТВ НЕТ. В разгар рабочего дня в институте НИИэлектромаш внезапно рухнул потолок. По счастливой случайности никто не пострадал».
Спустя три месяца после лажи с коммунизмом мне на работу позвонил Казачинер.
Изька с понтом, от имени вечернего деканата, поздравил с началом учебного года и поинтересовался, почему меня нет на занятиях.
Я не был настроен что-либо объяснять.
Ибо, с одной стороны, был поглощён сочинительством.
Я сочинял не любовное послание, нет! Я создавал схему управления подъёмно-поворотной тележкой.
Она снилась мне всю ночь.
И теперь целое утро я рисовал эту схему, все эти датчики, транзисторы, диоды. Я перекантовывал на тележку раскалённый пятитонный рулон, я просаживался от его тяжести вместе с тележкой. Я срабатывал вместе с каждым конечным выключателем, я мысленно замыкал и размыкал контакты, отпирал и запирал намалёванные транзисторы…
Я сваливался с тележки вместе с рулоном, ломая ролики рольганга и подкрановые пути – из-за своей же ошибки в системе блокировок. Я сгорал вместе с неправильно выбранным резистором, я восставал из пепла, рвал эту схему к чёртовой матери на клочки и вышвыривал в урну… И снова брал чистый лист, и снова рисовал датчики и транзисторы…
…Во-вторых, у нас было не принято – занимать служебный телефон личными разговорами.
Уж так устроен человек. Если телефонная беседа носит производственный характер – она ничуть не отвлечёт невольного её свидетеля от творческого процесса.
Хочешь убедиться, читатель?
Тогда поручи распалённому автору измыслить стишок – на любую тему, а сам встань рядом и, что есть мочи, начинай орать:
«Алло, здравствуйте! Это НИИ Уралчерметавтоматика? Свердловск? Позовите, пожалуйста, Николая Петровича Окунькова из информационного сектора! Да, я подожду……Николай Петрович? Здравствуйте, Николай Петрович! Моя фамилия Дмитриев. Ещё громче? Хорошо! С вами говорит Дмитриев, город Харьков! Да, из НИИме-таллпромпроекта. Я беспокою вас по поводу струйных реле для стана 1700 Галацкого меткомбината в Румынии. Да. Мы направили
А сам, дорогой читатель, смотри в мою тетрадку, – сколько стихотворных строчек за время отвлекающего твоего манёвра я успею сочинить. И не удивляйся, если твоему взору предстанет:
Вместо прошлого – пустошь, руины. Рваный ветер да ржавый песок.Нет ни Харькова, ни Украины, ни каморки с окном на восток.Ни асфальта, ни Лопани мутной. Ни газетой оклеенных рам.Ни будильника из перламутра, что будил нас с тобой по утрам.Ни трамваев, ни арки вокзала, ни костра, ни избушки в горах —Всё развеяла ты, разметала, разбомбила, порушила в прах.Ни облезлой дорожки ковровой – в коридоре, где мрак ворожил,Ни всей жизни моей непутёвой, что к твоим я ногам положил…Всё, читатель. Больше – не успел. Но согласись, сие доказывает, что творческий процесс в моей черепушке имел место быть, – несмотря на все твои «гарантируемые числа» и «удельные сопротивления» (для меня сухие эти технофразы подобны плеску речной волны, шелесту тополей, монотонному стуку дождя по крыше).
Но стоит тебе, читатель, залепетать в телефонную трубку: «Привет, это я… Да, с работы… Нет, не один… Да… Да… Нет… Да… И я… Да-да, безумно… Да… Нет… Да… Нет… Да… Да… Нет… Да… Нет… Конечно… Нет… Нет… Да… Нет… Обязательно… И мне… И я тоже… И я… И я…», – и я не смогу написать ни строчки, ни пол строчки, и только что пришедшая мысль, громко хлопнув дверью, исчезнет из моей жизни навсегда, и её уже не вернуть – как не вернуть мне сейчас Марину…
…И, в-третьих, нельзя было информировать весь отдел, что в оркестре Пинхасика я занят теперь каждый вечер.
Высвечивать перед «начхальством», что помимо проектирования ты имеешь ещё один полюс приложения сил – дело гиблое.
Хотя биполярность твоя – секрет Полишинеля…
Биполярников в институте хватает. К обеду народ потихоньку рассасывается – якобы в техническую библиотеку, якобы в местные командировки, якобы к зубным и иным врачам.
«Редкий проектировщик досидит до середины рабочего дня…» – сказал бы классик, доживи он до звания «Герой Социалистического Труда»…
Подавляющая часть «инженерюгенда» имеет альтернативный заработок.
Кто-то смывается мыть лестницы в подъездах, кто-то – натирает полы в гостинице, кто-то – клеит обои…
Побочных своих занятий никто не афиширует.
Зав. сектором программируемых устройств не кичится тем, что умеет рихтовать кузова. Автор системы главного привода – не хвастает навыками гнать мраморную плитку встык и выполнять затирку минеральной крошкой.
К хорошему такие анонсы не приводят.
Работал у нас старшим инженером некий Тер-Тычников. Проектировал электрооборудование доменных печей. Нормальный технарь, в сетях и заземлениях рубил не хуже других. Но имел неосторожность не скрывать, что пишет стихи.