Кицунэ
Шрифт:
Я откровенно зевнул.
– Да, вы правы, действительно, кому она интересна? Но речь сейчас не об этом. Речь о вас, обо мне и о Мияко. Хотя обо мне говорить нечего, вы знаете, кто я, и прекрасно понимаете, на что я способен, чтобы получить своё. С младшей дочерью господина Лю, наверное, тоже разговор короткий. Она пошла против воли отца и всего клана, бежала из страны, завела отношения с человеком, и всё это, руководствуясь лишь собственными капризами. Её накажут Высшие силы, в этом случае я могу даже не пачкать рук.
– То есть речь исключительно обо мне?
– Да.
– Господин Томадати, вы уже слышали моё решение. Мияко не продаётся и не передаривается.
– Я и не намерен вас уговаривать, в конце концов, это было бы унизительно. – Молодой японец
Я отдавал себе отчёт, что он не пытается обмануть меня, запутать или запугать. Просто сухое изложение грядущих перспектив, и да, сможет ли маленькое сердце кицунэ выдержать вес такого последствия своих поступков?
– Но можно обойтись и одной жизнью. Вашей. Претензий не будет ни к кому. Ведь именно это и собирались совершить старшие сестрички моей невесты?
Мне вновь пришлось кивнуть.
– Их поступок неразумен, я объясню почему. Да, позор клана будет смыт, но беглянка не вернётся домой. Увы, отныне и до скончания века она обречена ходить кругами, сторожа вашу могилу. Тело и гроб разлагаются годами, а кости в сухом климате могут храниться в земле столетиями. Нет, она никуда не сможет уйти. Под ветром, снегом, зноем или дождём она будет обречена испытывать нечеловеческие муки, пока не начнёт сходить с ума. Ей никто не поможет, её невозможно будет спасти, потому что всего одно простенькое, как кирпич, заклинание вкупе с актом дарения накрепко привязало её к вам…
Возможно, я слишком сильно сжал зубы, на миг ощутив во рту металлический привкус крови. Братья Стругацкие писали о том, что «трудно быть Богом», но по факту от героя их книги этого и не требовалось. Ему было достаточно наблюдать, фиксировать, не вмешиваться. В моей ситуации роскошь невмешательства была не по карману, а любое иное решение гарантированно приводило к ещё более худшему результату. Меж тем Нэкомата продолжил, выдержав паузу:
– Небеса учат нас, что любой поступок, сделанный с благими или чёрными намерениями, а может и вообще неосознанно, тем не менее ВСЕГДА приводит к последствиям. И в подавляющем большинстве случаев не к тем, которых вы ожидали. Два древних клана решили остановить льющуюся кровь, это ведь хорошо, правда? Девочка всего лишь не хотела умирать и сбежала, а что, ведь это тоже так легко понять? Ну и вы, естественно, бросаетесь на её защиту, вы понимаете точку зрения каждого, вы взваливаете на себя моральный выбор, хотя прекрасно понимаете, что тут нет ни морали, ни выбора. Ничего нет. Даже пустоты. Я не слишком вас загрузил?
Мне нечего было ему ответить. Не потому, что не хотелось или ему так уж удалось убедить меня по всем моментам. Я никогда не мечтал, подобно классическим русским интеллигентам третьей волны брежневского правления, найти себе на голову неразрешимую этическую проблему и носиться с ней, квохча, как курица с яйцом. Просто не видел смысла объяснять очевидное.
– Любовь, – подмигнув, догадался он, – как банально и как просто. Впрочем, у вас, у людей, всё просто. Скажите, только честно, когда вы читали «Ромео и Джульетту» (без разницы, кто их написал), то ведь тоже, наверное, думали, что смерть этой пары примирила «две равно уважаемых семьи»? Верили, что отныне, похоронив юных влюблённых, два клана прекратят вековую междоусобицу? Ну или хотя бы надеялись, ведь иначе пьеса просто лишена смысла…
– Не знаю, – признался я.
– Правильно. И никто не знает. Могу с гарантией сказать вам лишь одно: кровь будет пролита.
Мы помолчали. Потом он взглядом
– Я видел ваши рисунки. Мне всегда нравились творческие люди. Скажите, вы ведь никогда не были в Японии?
– Нет.
– Какая жалость… Но, возможно, хотели бы побывать?
– Да, – ляпнул я, прежде чем вспомнил, что разговариваю с существом, умеющим заставить отвечать за каждое слово.
– Отлично! – Нэкомата протянул мне руку, пожимая мою ладонь без моего согласия или даже понимания происходящего. – Думаю, нам всем будет полезно прогуляться! В горах сейчас такой чудесный воздух…
Сад Кайраку-эн, префектура Ибараки, Миото
– Отец, не волнуйся, мы со всем справимся. Наша сестра была рада нам!
– Неужели?
– Да! Конечно, она в своём репертуаре, грубит как всегда. Ей не хватает воспитания.
– Я просил вас дать ей возможность самой пройти свой Путь.
– Отец, здесь столько опасностей, этот гайдзин и нэко… она бы уже погибла. Но…
– Но что?
– Кажется, мы совершили ошибку, отец…
Молодой японец огляделся по сторонам, что-то прикидывая в уме. Примерился взглядом к неподвижной троице кухонных бесов и покачал головой. Потом, шутливо погрозив мне пальцем, чтоб я сидел смирно, проверил наличие открытки в моём плаще, переложил её в мою рабочую сумку между блокнотом и рисовальными принадлежностями и удовлетворённо улыбнулся.
– Погода обещает быть хорошей, так что осеннюю одежду надевать необязательно, – он перекинул сумку мне в руки, – здесь действительно есть всё необходимое для работы творца. Уверен, что оно вам пригодится. Вот меч брать точно не стоит. Бессмысленно таскать с собой такую тяжесть, когда вы являетесь почётным гостем и любой, кто посмеет недостаточно уважительно поклониться вам, будет предан немедленной смерти. – Он перехватил мой взгляд и дополнил: – Конечно же Мияко идёт с нами! Это даже не обсуждается. А вот её старшие сестры могут посидеть здесь, уверен, они не успеют доставить вам хлопот. Обычно лисы хозяйственны и чистоплотны, в этом им не откажешь.
Прежде чем я успел ответить, рыжий кот, вынырнув из-под дивана, накрепко обнял правую штанину моих джинсов обеими передними лапами. Получается, на него эффект замершего времени не действовал, что ли? Я ещё успел переобуться в кроссовки, когда свет в моей голове отключился…
Возможно, каждый из нас хоть раз в жизни терял сознание или, храни нас лорд ситхов Дарт Тиранус, даже пребывал в коме? Думаю, вот примерно такими были мои ощущения. Света ноль, даже самой крохотной искорки, которые, как правило, мельтешат перед глазами после весомого удара по голове. Густая, мегагалактическая тьма, вне времени и пространства.
И это не была смерть, меня не убили, уж точно. Как там говорили древние греки – я мыслю, следовательно, я существую. На первом этапе осознания реальности и этого уже вполне достаточно.
По белой бумаге, глянцем лощёной, Вожу, как японец, кисточкой чёрной. И вот проявляются чёрною тушью Людские движенья, костюмы и души. Исправить нельзя, есть закон непреложный, Что тушью набросок стереть невозможно. Исправить нельзя и украсить в охоту. Как сделал, так сделал, не переработать. И движутся люди, под кисточкой тая. Такие, как есть, а не так, как мечтают. И чёрная тушь растекается смело, В сражении вечном, меж чёрным и белым…