Клан Инугами

Екомидзо Сэйси

Безмятежно длились они, дни этой необычной любви, без каких бы то ни было разногласий между тремя людьми. Так оно было по крайней мере внешне. Но там, в душе, какие муки, должно быть, терпели они, и каждый на свой лад. Харуё как женщину того времени особенно должны были мучить угрызения совести. Это ведь вам не Европа — в те времена ни один японец не мог бы великодушно оправдать жену, которая завела любовника потому, что муж ее импотент. Тогдашнее общество и обычаи требовали от жены молча страдать и терпеть, коль скоро муж отказывается к ней прикоснуться. Что же говорить о Харуё, которая получила старомодное воспитание, в сердце которой укоренилась традиция? Ее терзало сознание

греховности отношений с Сахэем. Но в то же время она не могла совладать с чувством, которое привязывало ее к красивому, более молодому любовнику. Несмотря на угрызения совести и душевные муки, она всякий раз душой и телом отдавалась ему. Сахэй же, со своей стороны, еще больше любил Харуё, понимая, как она страдает. И по мере того как он преуспевал в делах и становился известным предпринимателем, его жалость и привязанность к этой несчастной женщине углублялась, ведь именно она была, по сути, его женой, подарившей ему ребенка, и все же не могла открыто стать ею. Вот почему Сахэй никогда больше не женился, никого не назвал своей женой — чтобы по гроб жизни оставаться верным Харуё.

И совершенно понятно, зачем Сахэй избрал для себя такой мерзкий образ жизни — имел трех любовниц одновременно, и все они жили на его вилле, — только затем, чтобы не полюбить другую женщину. По мере того как известность и влияние Сахэя росли, ему, вероятно, становилось все труднее встречаться с Харуё, и ему понадобились другие женщины для разрядки. Однако он боялся, что, имея одну наложницу, он может как-нибудь полюбить ее. А вот имея дело сразу с тремя, воочию наблюдая их подлую ревность и мелочную вражду, он мог только презирать их. Мацуко сказала, что Сахэй держал трех женщин только для удовлетворения своей похоти и не питал к ним ни малейшей любви. На самом же деле он боялся любви и защищался от нее.

Не мог Сахэй полюбить и трех своих дочерей — по той же причине. Харуё уже подарила ему Норико — его старшую дочь и дитя от единственной женщины, которую он любил. Как Сахэй должен был обожать ее! Однако не мог назвать ее своей, и в то время как клан Инугами рос и процветал, Норико — дитя скромного настоятеля святилища Насу — обречена была на бедность. Именно это глубоко спрятанное возмущение несправедливостью, с какой жизнь обошлась с его любимым ребенком, и привело к тому, что он стал плохим отцом для Мацуко, Такэко и Умэко.

В конечном счете гнев, возмущение и жалость Сахэя выразились в его последней воле и завещании. Харуё прожила жизнь, так и не став законной женой Сахэя Инугами, а Норико, будучи по рождению старшей дочерью Сахэя Инугами, умерла женой нищего настоятеля. Жалость Сахэя к матери и дочери все возрастала, и в конце концов он надумал облагодетельствовать Тамаё столь необыкновенным способом. Размышляя о смятенной душе Сахэя, Киндаити не мог не почувствовать к нему сострадания. Однако разве не завещание старика стало причиной всех кровавых событий? Киндаити только и оставалось, что вздыхать и размышлять, не мог ли Сахэй Инугами добиться желаемого каким-либо иным способом.

Дни шли, и утром 13 декабря — почти через двадцать дней после смерти Томо — было совершено очередное загадочное убийство.

Размышляя об этом деле, Киндаити долго не мог уснуть и проспал бы дольше обычного, не разбуди его часов в семь утра звонок телефона, стоявшего у изголовья. Поднял трубку и без промедления был соединен с городской линией. И услышал голое инспектора Татибана.

— Господин Киндаити? Господин Киндаити! — Киндаити показалось, что голос инспектора дрожит не от утреннего холода. — Господин Киндаити, пожалуйста, приезжайте сейчас же.

Все-таки это случилось. Третий член клана Инугами убит.

— Убит? Кто? — Киндаити крепче сжал ледяную трубку.

— Приезжайте немедленно. Нет, сначала подойдите к окну, гляньте на озеро у поместья Инугами, все поймете. Я жду вас, поторопитесь. И будь оно проклято, это дело!

Положив трубку, Киндаити вскочил с постели и открыл одну из ставней. Ледяной ветер с озера иглами впился в лицо. Киндаити одолел чих, но ему удалось-таки достать из своей дорожной сумки бинокль и навести его на приозерную часть виллы Инугами. Появившаяся перед его глазами картина заставила совершенно забыть о стуже — он оледенел от ужаса.

Как раз под наблюдательной площадкой, где был убит Такэ, неподалеку от берега изо льда торчало что-то странное… Это было тело мужчины (или это был чудовищный ребус, точнее — шарада, разгаданная позже), оно торчало вверх ногами, засунутое в лед с головы до пояса, и две ноги во фланелевых пижамных штанах были раскинуты в виде буквы V. Кошмарное, но невыразимо комичное зрелище.

На дамбе и на крыше лодочного сарая врозь, с окаменевшими лицами стояли члены клана Инугами, глядя на торчащее вверх ногами тело. Киндаити рассматривал их лица в бинокль, и у него перехватило дыхание, когда он понял, кого там не хватает. Отсутствовал Киё, человек в маске.

Пуговица, забрызганная кровью

Известие о новом убийстве в клане Инугами заняло центральное место на страницах вечерних газет того дня и разнеслось по всей стране. Серия кровавых преступлений, связанных с необыкновенным завещанием покойного Сахэя Инугами, перестала быть историей местного масштаба, но привлекла внимание всей страны. Мало того, что факт третьего убийства в клане Инугами (четвертого, если считать Тоёитиро Вакабаяси) сам по себе явился сенсацией, еще больше потрясла читателей чудовищная загадка, заданная этим трупом. И незачем говорить, что разгадал ее Киндаити.

— Ч-что случилось, инспектор? П-почему это тело торчит вверх ногами? — Взбежав на наблюдательную площадку на крыше лодочного сарая, Киндаити едва мог говорить от волнения — слишком уж фантастическая, почти фарсовая идея пришла ему в голову, пока он бежал к месту преступления. От нее он почти обезумел.

— Откуда мне знать, господин Киндаити? Я сам в полном недоумении. Зачем понадобилось убийце совать тело Киё вверх ногами в лед? Будь оно все проклято! Мне это страшно не нравится. Меня просто дрожь пробирает. — Инспектор Татибана хмурился, говорил зло и с раздражением взирал на жуткое тело, торчащее изо льда. Его людям приходилось нелегко, они пытались вытащить тело. Задача только представлялась простой, а на деле оказалось, что лед еще не окреп, и всякий, ступавший на него, рисковал провалиться, однако и на лодке добраться до тела тоже было трудно: детективам приходилось прорубать лед и постепенно подводить лодку к телу. Свинцовое небо предвещало снег.

— З-значит, вы уверены, что это тело Киё, — пробормотал Киндаити, стуча зубами. Не от утреннего холода дрожали его тело и душа, но от странной мысли.

— Да, ошибки нет. Мацуко говорит, что это точно его пижама, а кроме того, его не могут найти.

— А где Мацуко? — Киндаити огляделся, ее тоже не было видно.

— Я же говорил вам, эта женщина — нечто. Она не плакала, не стенала, как ее сестры, даже когда увидела Киё в таком вот виде. Она только сказала: «Это она. Так она завершила свою месть», после чего заперлась в своей комнате. Но может быть, это свидетельствует только о глубоко засевшем в ней чувстве мести.