Клетка
Шрифт:
— Сколько у нас времени?
— Десять дней. Самое большее — две недели.
— А если ничего не выйдет?
— Ну, если ты, Такаги, не сможешь вытащить это дело, то я буду знать, что оно с самого начала было обречено на неудачу.
Шеф знал слабое место Такаги. А Такаги прекрасно понимал, что делает его начальник, однако он кивнул головой.
Он оставил сообщение для Мурасавы и отправился домой.
Марико занималась стиркой. Весь сад был украшен одеждой, вывешенной на просушку. Она не особенно удивилась, увидев, что муж вернулся домой, хотя он только что ушёл.
Такаги же направился
— Что такое? — спросила Марико. — Снова будешь думать?
— Что-то в этом роде.
— Ты простудишься, если будешь принимать ванны посреди дня.
— Где Кацуо?
— В школе. Где ещё ему быть?
Такаги разделся до пояса и вышел в сад с бамбуковым мечом. Марико увидела мужа, на её лице мелькнуло беспокойство, и она спряталась за бельём. Он встал в позицию, нацелив кончик меча в лицо воображаемого противника, и замер не двигаясь.
Он помахал мечом вверх-вниз перед собой. Когда клинок резал воздух, Такаги чувствовал, как по его губам скользит самый чистейший ветерок. Вот уже тридцать лет он занимается кендо [34] . Он вовсе не претендовал на знание всех секретов этого искусства, однако достаточно практиковался с бамбуковым мечом, чтобы хорошо владеть им так же, как любой частью своего тела. Такаги тренировался один — уже десять лет он не принимал участия в спортивных соревнованиях.
Он вспотел и начал уставать. Потом сразу сел в ванну и закрыл глаза. Такаги снова и снова прокручивал в голове утреннюю беседу с шефом, а затем забыл о ней. Пока нет смысла обдумывать этот разговор. Слишком рано. Пока он не знает, что делать.
34
Кендо — японское искусство фехтования на мечах.
Он вымыл волосы, как всегда, и облился с головы до ног тремя вёдрами холодной воды, прежде чем выйти из ванной.
В кабинете для него уже приготовили стакан с бренди и воду.
— Обед подавать?
— Конечно.
— Только не переборщи с бренди, ладно?
Сразу, как только определённое количество спиртного попадало ему внутрь, его организм начинал испытывать отвращение к пище. И тогда Такаги понимал, что пьян. Он никогда не напивался до бесчувственного состояния.
По телу Такаги разлилось тепло. Он встал перед открытым окном, чтобы немного охладиться. В саду Марико снова занималась стиркой. Маленькая лужайка, группа деревьев, потом бетонная стена и крыша соседского гаража. Он взял в рот кубик льда и подождал, пока он растает.
Он зажал губами «Голуаз». Зажигалка сработала с первого раза.
Было несколько минут двенадцатого. Такаги взял томик Такубоку и открыл его. Страница не содержала стихов. Он пробежался глазами по тексту. «В этом зыбком печальном мире слаб и часто терпит поражение тот, кого называют преступником».
Эту фразу Такубоку написал в своём дневнике, когда, будучи ещё молодым человеком, вернулся в свою деревню Сибутани в возрасте двадцати одного года с женой и матерью. После смерти поэта эти записи были опубликованы в «Субару» [35] под названием «Дневник моей жизни в лесу».
35
«Субару» — популярный в Японии журнал.
Такубоку чувствовал
Такаги медленно перечитал отрывок ещё раз. В отличие от стихов, дневник трудно назвать лирическим: здесь всё пронизано юношеской яростью.
Его позвала Марико. Зазвонил телефон. Такаги надел на книгу её картонную обложку.
— Ты рано вернулся.
Мурасава звонил со своего рабочего места.
— Я взял машину на станции в Яватагаме, знаете, одну из тех, что можно арендовать в одну сторону, чтобы проехать в нужное место. Я быстро домчался до аэропорта и успел на рейс в 9.30.
— Ты можешь сейчас уйти оттуда?
— Думаете, нам лучше сидеть у вас дома?
— Ситуация, вернее наше задание, в целом изменилось. Когда ты сюда приедешь, я всё подробно объясню тебе. — Такаги положил трубку и снова пошёл в кабинет.
Он вставил пробку в бутылку с бренди. Местного производства, но пока ещё не дешёвое. Такаги любил выпить. Если у него было время, то он просто порой не мог без этого обойтись. Интересно, как бы он жил, если бы не стал полицейским? Когда дела шли по-настоящему плохо, ему приходилось бороться с искушением выпить пораньше утром, сразу, как только встал с постели. Других хобби у него не было. Такаги мог расслабляться, только читая стихи за бокалом с бренди.
— Удон [36] на ланч подойдёт? — Марико оделась как девочка-подросток: она была в джинсах и бежевой хлопчатобумажной рубашке. — Я вот думаю, нам надо вытащить стремянку и что-то сделать с этой хурмой, — заметила она. — Её так много, и она почти поспела. Если мы её не соберём как можно скорее, её всю объедят птицы.
36
Удон — национальная японская лапша, приготовленная из пшеницы.
В углу сада было единственное дерево с хурмой. Большое и старое. Такаги даже не знал, сколько ему лет. Спелые фрукты прекрасно годились для еды.
— Пусть Кацуо соберёт хурму.
— Ты же знаешь, что он боится высоты. Думаю, лучше бы тебе это сделать.
— Сейчас Мурасава придёт. Почему бы тебе не попросить его?
— Я не могу обращаться с такой просьбой к гостю. Хорошо, я соберу их сама. Как ты думаешь, он будет с нами обедать?
— А ты приготовь так, чтобы и на него хватило, просто на всякий случай.
Такаги потянулся к книгам и взял первую попавшуюся. Этого поэта он любил не особенно, но он всё равно открыл томик и начал читать. Стихотворение о бамбуке. Он попытался читать вслух. Из личного опыта он знал, что мелодика стихотворения может иногда помочь восприятию. Слова начали звучать подобно музыке. Странно, как это отличается от того, как если бы ты просто читал текст глазами.
Мурасава сидел и хлебал лапшу; на его лбу блестели капельки пота.
Такаги читал заметки Мурасавы, написанные, как всегда, аккуратным мелким почерком. Он совсем не ассоциировался с внешним видом Мурасавы. Буквы напоминали крошечных червячков-трубочников, расползшихся по странице.