Клевые
Шрифт:
Оксана даже взглядом ее не удостоила.
— А ты в морге была? — спросила Наташка.
— Конечно! Все через него пройдем. Бояться нечего! Только отсталые, недоразвитые бабенки визжат, падают в обморок при виде покойника, не думая, что и самим той участи не миновать…
— Ты своего хмыря с покойниками не путала? — рассмеялась Нинка.
— Дура! — встала баба из-за стола и пошла одеваться в свою комнату.
— Ни пуха, ни пера тебе! — пожелала Роза вслед Оксанке, громко хлопнувшей дверью.
Баба хорошо знала предстоящий маршрут. И, добравшись до нужной остановки, шла к моргу задумавшись.
Последнее время у нее было немного
Конечно, она не строила радужных планов. Баба была жесткой реалисткой и не верила в чудеса. Не думала о семье, детях. Заранее не надеясь, что какой-то ненормальный свяжет свою судьбу с ее. А потому хотела немногого. Поднабрав деньжат, уехать из Москвы в город, где ее никто не знает. Купить там комнатенку, устроиться работать в тихом месте, заплатив небольшой положняк. И, втянувшись заново в обычную лямку, порвать с днем нынешним навсегда, пока сам деньсегодняшний не смял и не выкинул из жизни, как лишний человечий мусор.
— Что голову повесила, будто живьем закапываться пришла? — встретил ее Петр Иванович. Баба от неожиданности отскочила в сторону.
— Тпр-ру! — услышала хохочущее совсем рядом.
— Напугал, Петька! — упрекнула мужика незлобиво и, подойдя вплотную, прижалась к его плечу. — Соскучился? — глянула в глаза.
— Вспоминал…
— Чего ж не позвал раньше?
— Зарплату задержали. Пришлось урезать себя во всем, — сказал правду и повел в дом свою зазнобу, как называл этот человек Оксанку с первого дня знакомства.
В доме патологоанатома было по-холостяцки холодно и неуютно.
Железная койка, три старых, потертых стула, зашарпанный, громоздкий стол под красным сукном, словно взятый напрокат из музея революции, да тумбочка времен коллективизации.
Все как раньше, ничто не изменилось. Хотя работал Петр Иванович при этом морге почти двадцать лет. Все обещали ему выделить квартиру в Москве. Но… Вместо него выдавали жилье семейным врачам, у кого были дети, старые родители. И его очередь безнадежно отодвигали. Но не скандалил он. Пожимал плечами. И снова уходил в свой дом. Впрочем, он не очень печалился тому, что живет на окраине рядом с моргом в доме без удобств. Он даже привык к своему дому, какой, словно душа, состоял из единственной комнаты и был весь нараспашку.
Когда впервые привел сюда Оксану, она даже удивилась, что так убого и скудно живет врач. Потом привыкла. А может, стерпелась. Хотя не раз подозревала своего престарелого хахаля в чрезмерной скупости. Но узнав, сколько он получает в месяц, прониклась теплом к мужику, какой, отказывая себе во многом, берег деньги, чтобы оплатить свиданье с нею.
Он не делал ей подарков. Не позволяли возможности. Не поил марочными винами, не кормил деликатесами, делился с нею всем, что имел сам, хотя явно смущался скудости своего стола. И, случалось, шутил…
— Я, конечно, мог бы пожарить к твоему приходу печенку. Еще вчера она была теплой, совсем свежей. Но утром того покойника похоронили, попросив зашить все внутренности… А то бы!.. Молодой был парень. Пырнули его ножом в подъезде дома. Жил и не стало человека! А печенка была здорова!
Оксанку вначале мутило от подобных разговоров. Но Петр Иванович был патологоанатомом. Иначе шутить не умел.
— Вчера одного потрошил. Перебрал, гад. Полный желудок армянского коньяка был. Я, чтоб добро не пропало, слил его в банку. Всех рабочих кладбища опохмелил поутру. Когда
Оксанка выскакивала за дверь. Ее рвало даже при мысли, что можно пить коньяк из желудка мертвеца. А Петр Иванович затаскивал в дом и, дав воды для успокоения, обещал больше не шутить столь примитивно. Но сказывалась привычка. И забыв, говорил:
— Все хотелось мне узнать, что едят крупные банкиры? Отчего они такие тучные и розовые? А не далее как три дня назад, привезли мне одного из таких. Под ним стол скрипеть стал. Я-то думал, в этом мужике ветчины с колбасами, икрой и крабами на пяток ящиков наберется! Оказалась банальная гречневая каша! Ею в Польше и в Германии свиней на сало откармливают! А у нас — банкиров! Попробовал и я! Прямо из его пуза — ложкой. Ничего, знаешь! Натуральным сливочным маслом была заправлена! — смеялся Петр Иванович.
Оксанка задыхалась от тошноты, подкатившей к горлу.
— Что с тобой? Чего так побледнела, как моя Павлина, какую позавчера забрали родственники от меня прямо в крематорий! Она решилась на минет, но по пьянке презерватив не углядела. Подавилась, задохнулась бабочка, а любовник думал, что она от восторгов зашлась! А ведь была гордостью притона! Хочешь, покажу тебе тот презерватив? Я его как сувенир на память оставил, наглядным пособием стану в борделях технику безопасности преподавать!
— Не надо! — морщилась Оксана брезгливо и пыталась завести разговор на другую тему.
Петр Иванович угощал ее дешевым вином, отварной картош'- кой, килькой в томате.
— Ешь, зазноба горемычная! Этим нынче поминают умерших!
— говорил Оксане, подав стакан, половину очищенной луковицы.
Баба ела морщась, давясь.
— Знаешь, Оксана, я в студенчестве думал, когда начну работать, заживу по-царски. Ни в чем себе не стану отказывать. Каждый день буду питаться по три раза, оденусь прилично. Но все в мечтах так и осталось. С той студенческой поры почти ничего не изменилось. Разве только годы ломать начали. Здоровье, нервы дают осечку.
— Да какие у вас заботы? Живете в одиночку! Одна печаль: как прокормиться? Ну, так раньше той проблемы не возникало! Это уж теперь…
— Не скажи! У меня одиночество лишь видимое. Здесь, в этом дому один живу. Но в пригороде живет моя родня. Старшая сестра со старой матерью. Им всегда помогать приходится, — разоткровенничался Петр Иванович.
— А что, сами, без вас они не проживут? — удивилась баба.
— Жить можно по-разному. Вот у меня помимо сестры младший брат имеется. Работает в Минске. В школе милиции преподает. Имеет двоих детей, трехкомнатную квартиру. Регулярно зарплату получает. Его жена работает. К тому же в пригороде у них участок с дачей. Тоже какой-то доход дают. А вот матери он за все годы лишь один раз со своим знакомым передал три тысячи рублей. На них уже тогда лишь три буханки хлеба купить можно было. С тех пор пять лет прошло. Не то денег, ни одного письма не написал, не позвонил ей ни разу, хотя телефоны у всех имеются. Вот и посуди сама, чем живет человек? Знаю, он ни в чем не нуждается. Всегда сыт, в достатке и в уважаньи живет. Голодна лишь совесть, если она у него еще есть. Когда-то придет и ему конец… Бог не оставит без наказанья ни одного гада. За все спросит. И главное — за мать!