Княжна
Шрифт:
— Она бродяга. Прибежала из дикой степи. А что там с ней было, — напомнил Лой и Теренций, удивленно воздев брови, прислушался, но поняв, о ком тот говорит, кивнул.
— Хорошо. Ты клянешься, что она просто раскрыла свой рот и поцеловала татя? И он свалился с нее в корчах и сразу умер?
— Пусть накажет меня ночная Геката, — прижал Лой руки к груди, — он весь почернел и распух, как больное тесто в кадке.
Он хотел добавить, что сам видел, как вынулся изо рта женщины мокрый плетистый язык и просунулся прямо в кишки покойнику, чмокая и свистя, но вспомнил, что делает Геката с клятвопреступниками. И воздержался.
— Иди. Рот запечатай. И слушай, как велено, — Теренций
А грек продолжал сидеть, глядя перед собой маленькими глазами из-под насупленных бровей. Он прекрасно понял, что хотел втолковать ему раб. Но простой страх перед неведомым — это удел рабов и пахарей. Ему же нужно решить, а может ли быть из этого какая-то польза. Как назло, дела одолевают. Еще не подписаны торговые бумаги с капитаном корабля, что привез Флавия, а к большому базару подоспел караван. Нужно успеть раньше прочих, купить специи и масла, еще слышно, что привезены шелка из далекой восточной страны, чернила и краски для ткани. Говорили, у торговцев есть даже меха, не лисьи и волчьи шкуры, а драгоценные — пятнистых кошек, которые водятся в жарких лесах. И тот порошок, от которого зачинаются мальчики. Вот уже сколько времени восходит он в спальню княгини, но пока нет вестей от Фитии, о том, будет ли у них сын.
Теренций тяжело встал и резким движением затянул шнур на кошеле, дернул, прилаживая его на поясе. Что делает с ним эта женщина? Даже мысли о деле заканчиваются мыслями о ночах, полных шепотов и вскриков. Скорее бы стал круглым и тяжелым ее живот, пусть она перестанет уезжать в степь и к морю, оправдывая поездки просьбами к богам и повседневной работой, чтоб он мог немного передохнуть от дурацких юношеских волнений и заняться главным — расчетами и интригами.
Будто в ответ на его раздражение, послышались быстрые шаги, всколыхнулась штора. Хаидэ вошла, улыбаясь, склонила голову, обвитую тугими косами.
— Я пришла просить повозку, муж мой. Рабы говорят, в полис пришел караван, и пока торговцы еще устраиваются, мы с Фитией хотим посмотреть товары первыми.
— Вы хотите обогнать даже меня? — стоя у столика, он внимательно рассматривал ее исцарапанные локти. Хаидэ поправила на плечах легкий шарф, накидывая его до самых кистей.
— Нет, Теренций. Мы поедем к храму Афродиты Калипиги, но по пути заглянем в лагерь караванщиков. Не покинем повозки, пусть Техути и приказчик посмотрят товар и принесут мне образцы, я выберу то, что надо будет купить. Никто не поймет, что я сама приехала за товарами.
— Где ты поранила руки?
Хаидэ замолчала, перестав улыбаться. По лицу мужа поняла, он знает. И ответила:
— Там в бухте, нам пришлось отбиться от бродяг. Но этого никто не видел, Теренций. Или видел? Лой, да?
— Лой заглянул в пещеру. Он хорошо охранял вас, пока вы вели себя, как сороки на ветках. Если бы ты не отправила его к лошадям, тебе не пришлось бы…
— Я могу за себя постоять, — ровным голосом ответила Хаидэ, — а руки мои заживут. И скажи Лою, чтоб не отпускал свой язык. Мы, может, и сороки, а он, как негодный пес на цепи, что лает без причины.
Теренций тяжело глянул на разгорающееся сердитым румянцем лицо. И сказал примирительно:
— Я хочу тебя уберечь. Ты — княгиня. Воры могут забрать тебя быстрее, чем обычную горожанку, слух о наших деньгах идет по всему побережью. А ты со своей болящей ведьмой…
Хаидэ подошла к мужу и взяла его за руку. Заглянула в хмурое лицо:
— Выслушай то, чего Лой не понял. Ахатта не ведьма. Она мне сестра. А теперь, когда она стала такой, такой смертельной, нет
Все еще хмурясь, Теренций обдумал сказанное. И, поднимая руку, которую держала жена, прижал ее к широкой груди.
— Если так… То ты сделала хорошее приобретение. Пусть так и будет. Теперь у тебя есть свой воин, да. Главное, чтоб она не убила меня, когда я осмелюсь посмотреть на собственную жену.
Хаидэ рассмеялась, вставая на цыпочки, чтоб дотянуться до темных поредевших на затылке кудрей мужа. Поцеловала его в щеку.
— Такого не будет. Если ты сам не посмотришь на нее взглядом мужчины.
— Ну, уж нет, — передернулся Теренций, — не дождется, от меня — никогда.
Обнимая жену, протянул руку к столу, трогая медный диск, подвешенный на шнуре. Тот дернулся, поворачиваясь, загудел, звеня. Откидывая штору, в дверях появился Техути, поклонился и встал, глядя в сторону. Теренций, не отпуская Хаидэ, прижал ее крепче, так что аккуратно причесанная голова откинулась на его плечо. Следя взглядом за египтянином, приказал:
— Скажи на конюшне, пусть готовят повозку, для города. Поедете к караванщикам, потом в храм. Возьми доски, пометишь нужные товары, спросишь о цене, и пусть оставят нужное, завтра утром приеду с рабами. И да, расспросишь о супружеских зельях, для нас с женой.
Когда Техути поклонился и ушел, Теренций отпустил жену. Сказал недовольно:
— Мне не нравится, как этот тощий смотрит на тебя.
Хаидэ поправила золотые шпильки в косе. Уходя, рассмеялась.
— Не бойся, если взгляд его станет чересчур смелым, Ахатта разберется и с ним.
Большой дом гудел, как гудит улей солнечным днем. Пчелами возились в разных его углах рабы и слуги. В темной глубине конюшни чесали лошадей, заплетали хвосты яркими лентами, чистили копыта и подметали стойла. На заднем дворе у очага суетились повара, трещала жиром большая жаровня, и орали, тряся корзинами с зеленью, пришедшие с поля два крестьянина. В перистиле, ползая на коленях по мраморным плитам, Анатея и Мератос пели деревенскую песенку о женихах, натирая камень щетками. В продуваемой теплым ветерком ткацкой Фития покрикивала на девушек, разбиравших пряжу.
А Хаидэ, пройдя коридором первого этажа, не стала подниматься к себе, чтобы переодеться. Проскользнула через задний двор за угол дома, где у самой стены раскинула ветви большая смоковница. Пробравшись в нишу между корявым стволом и стеной, залезла в развилку, хватаясь за толстые сучья. Уселась, подобрав под себя босые ноги, закутала колени подолом. Сорвав прохладный лист, пожевала краешек и, намочив слюной, прижала к расцарапанному локтю. Темные зубчатые листья толпились плотной завесой, опускаясь ниже развилки. Сюда она убегала в первые годы своей жизни в богатом доме Теренция. Тут, за стволом, пряталась с Нубой. — Жарким днем, когда дом затихал, погруженный в полуденную дремоту. Или ночью, выскальзывая из спальни, тихо ставя босые ноги, мимо дремлющего на лестнице стража. Фития в ее комнате просыпалась и, вздыхая, садилась на своей лежанке в углу, настороженно слушая ночь, ждала, когда ее птичка вернется в постель. А Хаидэ, наговорившись с Нубой, задремывала у него на коленях, прижимаясь к горячей груди, в кольце сильных рук. И тот, неподвижно просидев почти до рассвета, мягко будил ее, чтоб вернулась к себе. Чуть обождав, тоже возвращался, к изножию лестницы, садился на ступени и сторожил, завернувшись в короткий старый плащ, до утра.