Княжна
Шрифт:
— Откроешь свой жабий рот, — просипел в ухо голос, — квакнешь хоть что, бесстыжая кобылица, твоя голова покатится обратно в море.
— А мне нравится эта, даром что худа, а посмотри, какое вымя, — загоготал тот, что лежал на Ахатте. Та, застонав, попыталась вырваться, но замерла, когда снова заговорил другой, прижимая лезвие плотнее к горлу Хаидэ.
— Дернешься, твоя рыжая девка умрет! Бери их, Фем, пока одни.
Третий, топчась рядом, оглядывался на скалу, которая закрывала тропу. И поторопил:
— Быстро. В скалы.
Ахатту рывком поставили на ноги, качаясь, она взмахнула руками, хватаясь за мужчину. Тот снова загоготал, закатывая маслянистые глаза, окаймленные черными
— Гляди-ка, не терпится ей. Успеешь, тощая. Еще насмотришься, когда отрезать будем по кусочку от твоей мыльщицы.
Глотая слова, выплевывал их со слюной и кислой вонью скверного вина, но руками работал ловко, стискивая локти Ахатты за ее спиной и толкая впереди себя к мешанине скал. Второй поднял Хаидэ, по-прежнему держа нож у ее горла, обхватил за талию и потащил следом, больно наступая на босые ноги разбитыми кожаными сапогами. Стукаясь о него коленями, Хаидэ водила глазами по облачным грядкам. Фити и девушки ушли за скалу. Лой не придет, пока не услышит их крик. А кричать, — значит упасть с перерезанным горлом, глядя мутнеющими глазами, как исчезают в скалах насильники.
Через частое дыхание и плоский топот она вдруг услышала голос, и не поняла, чей.
— Пойдем. Скорее! Возьму тебя первого, хочешь? Прямо у скал.
Хриплое дыхание сбилось, мужчина замедлил шаги, ослабляя хватку на талии Хаидэ.
— Смотри-ка! Чего это ты?
Голос плелся, змеясь, будто хозяйка его стояла, поднимая руками груди, и глядела зазывно, покачиваясь в дверях, украшенных расписным занавесом:
— Она держит меня для утех. А мне нужен мужчина, всегда. Такой как ты, грубый сильный. Нет сил терпеть. Ты заберешь меня с собой? Но сперва посмотрю, как вы берете эту рыжую жабу. А еще за нее можно взять выкуп, ты знаешь?
Тень скал бросилась на лицо Хаидэ, закрывая от глаз солнце. И мужчины, заталкивая пленниц подальше в развороченные камни, втиснули их в крошечную пещерку, где в дальнем конце маячила светлая дыра. Тот, что тащил Хаидэ, швырнул ее на каменную крошку и мгновенно очутился рядом. Не отнимая ножа, присел на корточки, глядя, как Ахатта, сама проскользнув в пещеру, садится на землю, откидываясь назад, так что тяжелые груди смотрят на неровный низкий потолок. И медленно ложится, разводя ноги, рукой притягивая к себе того, кто тащил ее.
— Иди ко мне. И ты тоже. Я хочу, чтоб она видела, как вы…
Тонкая смуглая руки легла на затылок, взъерошивая сальные волосы, пригнула мужскую голову к горящему темным румянцем лицу. И через полураскрытые губы прошептала змеиным шипом:
— Один поцелуй, бык, мне… дай мне свой рот…
Черноволосый, отпуская Хаидэ, уперся рукой ей в плечо, отталкивая подальше, его круглая голова в ореоле всклокоченных волос поворачивалась к Ахатте, будто он — черный подсолнух, притянутый светом нездешнего солнца. Такого же черного. Хаидэ, не обращая внимания на боль в локтях, исколотых каменной крошкой, зашарила глазами вокруг, выискивая камень побольше, но чтоб уместился в руке. И сама замерла, стянутая по груди мурлыкающим голосом подруги. В смутном рассеянном свете, что протекал в пещерку с двух сторон — от моря и через дальнюю дыру, Ахатта совершала непонятные мерные движения, мелькая голыми локтями и коленями. И с каждым изгибом и поворотом ее тело разгоралось, как темное пламя. Вот округлились бедра, упал светлый блик на плоский живот, груди, тяжелея, запылали багровыми вишнями сосков. И неутомимо мелькала рука, пригибая к себе голову мужчины, который, пристанывая, тыкался лбом, шарил руками по каменному крошеву, толкаясь ногой в разбитом сапоге, старался подползти ближе, вжаться в извивающееся женское тело. Другая рука уже рвала с пояса намотанный кушак, путаясь
— А-а-аххх-ааа… — низко пропела Ахатта горлом, и второй мужчина, оставив Хаидэ, ящерицей пополз к ней, рыча и проборматывая невнятные слова. Хватаясь за свой нож, махал им в сторону своего товарища, угрожая. Хаидэ, нащупав камень, привстала на колени. Быстро оглянулась, ища глазами третьего, ведь он был тут. Был?
Невысокий и щуплый, похожий на рано состарившегося мальчика-подростка, третий был тут. Стоял у стены, свесив тощие руки, и жадно смотрел в центр пещеры, на блестящие смуглые колени.
И вдруг, всего за одно движение глаз, что-то изменилось в шевелящемся клубке тел. Голос Ахатты, понижаясь, стих, и после мгновения мертвой тишины лежащий на ней мужчина захрипел, булькая горлом, забился, колотя о землю руками. Звякнул отброшенный нож, послышался крик, тонкий, как голос птенца, найденного степной лисицей. И так же быстро, как на ее охоте, смолк, захлебнувшись в горле.
Насильник грузно свалился с женского тела и остался лежать, скомканный, с неловко раскинутыми руками. А из-под него, распрямляясь и все так же полыхая темной красотой обнаженного тела, показалась Ахатта, протягивая руки к другому, что полз, торопясь к своей смерти. Лишь один удар сердца смотрела Хаидэ на чернеющее и на глазах пухнущее лицо мертвеца. Вскочив, одним прыжком догнала ползущего и, падая на колени, обрушила ему на затылок камень, ухваченный обеими руками.
— Дай его мне! — ничего человеческого не было в крике подруги. Ахатта встала на четвереньки, прогибая спину, так что ягодицы круглились смуглыми яблоками, оскалилась, перекашивая сведенное ненавистью и наслаждением лицо.
— Дай! Мне!
— Нет! — крикнула Хаидэ, сжимая окровавленный камень, — нет!
Голоса прыгали под тесными сводами. Замерший у стены тощий очнулся. Обвел растерянным взглядом двух мертвых товарищей, ножи на каменном полу, стоящую женщину с камнем в руках. Переведя глаза на оскаленный рот Ахатты, визгнул коротко и, заскулив, шмыгнул в дальний угол пещеры. Все так же поскуливая, продрался в узкий лаз, перекрыв свет, и исчез, только неясный топот и жалобные вскрики слышались, удаляясь. А потом все смолкло. Хаидэ выронила камень. Шагнула к подруге, протягивая руку в успокаивающем жесте. Открыла рот, собираясь что-то сказать, но не было ни слов, ни голоса. Ахатта по-прежнему стоя на коленях, покачивалась туловищем, вздергивала голову, скаля белые, страшные в полумраке зубы. Мертво блестели темные глаза на лице, пылающем румянцем.
— Не подходи… ко мне…
— Ахи…
— Дочь змеи… жаба… рыжая похотливая кобылица… отняла мою добычу…
В горле Ахатты рождалось клокочущее рычание, слова, продираясь через него, были спутаны и невнятны, и по мокрой спине Хаидэ пробежал холодок страха.
— Ахи… Крючок! Это же я! — сделав еще один маленький шаг, застыла, боясь звериного прыжка женщины, стоящей перед ней на четвереньках. И вдруг, выбирая из головы то, что память в страхе вытолкнула на поверхность, тихонько запела неровным, спотыкающимся голосом. Слова песни, что Исма подарил своей Ахи, когда брал ее в жены.
«Мать всех трав и дочь облаков, щеки твои светом ночи… Ахи… Это же я, Ахи… Помнишь? — Нет тебя лучше. Ахатта. Мира большая змея, голос степи, запах грозы и в ладонях зерно»…
Клокотание в горле Ахатты затихло. Она перестала раскачиваться и, провезя руками по земле, царапая их каменной крошкой, села на пятки, прислушиваясь. Хаидэ, не переставая петь, содрогнулась: лицо Ахатты приобретало внимательное выражение, такое, как бывает у обезьяны в зверинце, когда та раздумывает — протянуть старческую ручку за орехом или спрятать кулачок за спину.