Код Рублева
Шрифт:
– Человек, если он хочет быть человеком, должен на что-нибудь решиться! – возбужденно проговорил артист. – Если не на добро, так на зло. Зло ведь тоже требует храбрости и самоотдачи, оно требует напряжения всех душевных сил, а значит, возвышает человека над самим собой. Зло – только настоящее, осознанное, сопряженное с риском, – выводит человека из безликой, равнодушной, ни на что не способной толпы призраков.
Дьявол в серой шинели повернул костлявую голову и с любопытством посмотрел на артиста. Тот, впрочем, не обращал на него никакого внимания, он смотрел только на Алешу и говорил только для него.
– Сколько слов,
Лицо артиста, и без того бледное, стало белым как полотно.
– Вы не слушали, что я говорю, – сказал он.
– Отчего же? У вас не получилось достучаться до Бога, и тогда вы решили войти в соглашение с дьяволом, чтобы убедиться, что хотя бы дьявол существует.
– Не совсем так. Но вы сумели ухватить суть. – Глаза артиста сверкали. Он был словно в жару. – Вспомните эту историю! – сказал, нет, почти выкрикнул он. – В толпе, окружившей Христа, стояли десятки человек. Они не принимали никакого участия в великой мистерии, ради которой, возможно, и родились на свет. Они просто стояли и смотрели. Безликие статисты, такие же мертвые и равнодушные, как камни или песок. Лишь Агасфер ударил Христа, лишь он обратил на себя внимание изнемогающего от человеческих мучений Бога. И только он, единственный из всей толпы, заслужил наказание. И тем самым получил надежду и право на спасение. Вспомните наш разговор про маятник! Помните?
– Помню. Вы говорили, что христианство – это испытание души, и если маятник качнулся в одну сторону, то он способен качнуться и в другую. Если человек способен на крайнее зло, значит, он способен и на крайнее добро. Если он способен отбросить веру, то он способен ее и обрести.
– Видите, вы все понимаете! – почти вскричал артист, возбужденно сверкая глазами. – Человечество теряет способность совершать поступки. Злые, добрые – не в этом дело. Прежде жизнь постоянно ставила человека на край, заставляла на что-нибудь решиться. Сейчас человек проживает жизнь как призрак. Он избегает выбора, избегает задумываться о своем предназначении и заботится лишь о том, чтобы окружить свою ничтожную жизнь мало-мальским комфортом. Даже умирая, он не задумывается о том, во что он превратил тот материал, который был даден ему при рождении.
– Вы говорите о душе?
– Конечно! Ради того, чтобы высечь из куска мрамора прекрасную статую, скульптор вынужден бить по нему молотком и зубилом. Любой из этих ударов способен уничтожить заготовку, расколоть ее пополам. Риск огромен! Но только пойдя на риск можно добиться чего-нибудь. Только так возможно создать что-нибудь действительно стоящее!
– Боюсь, что в данном случае вы не рассчитали силу удара, – спокойно сказал Алеша.
– Может быть. Но если это так, я почувствую раскаяние и душевную муку. А раскаяние – первый шаг к вере, а значит – к спасению.
Алеша отвернулся от артиста.
– Что ж, – тихо сказал он, – надеюсь, вы сумеете правильно распорядиться своими тридцатью монетами.
– Я не брал денег, – устало сказал артист. – Деньги здесь совершенно ни при чем.
– Отчего же ни при чем? – заговорил вдруг комиссар Глазнек, с интересом слушавший их беседу. – Очень даже при чем. Мы обещали вознаграждение за поимку этого субъекта, и вы его получите. Прямо сейчас.
Глазнек достал из кармана шинели кожаный мешочек и брякнул его на стол перед артистом.
– Вот,
Артист посмотрел на мешочек и брезгливо поморщился.
– Я не возьму их.
– Это ваше право, – пожал плечами Глазнек. – Свою работу вы уже сделали. Если не хотите этих денег себе, раздайте их беспризорным. Вот и свершится добро, о котором вы так много говорите.
– Вы меня не поняли, – холодно проговорил артист.
– Не понял? – Глазнек пожал плечами. – Ну, извините. Кстати, вы здесь больше не нужны. Убирайтесь к черту – с деньгами или без.
Артист поднялся со стула. Плечи его ссутулились, голова понурилась. Он уже не казался так широк в плечах, как прежде. Словно с него сдунули плоть, как снег, как ненужный прах, оставив одну лишь костлявую суть.
– Прощайте, Алеша, – тихо сказал артист. – Пыток не бойтесь. Для таких, как мы с вами, пытки – это благо. Поверьте мне. Они помогут вам узнать о себе гораздо больше, чем вы узнали за всю прошедшую жизнь.
Он нахлобучил на голову шляпу, повернулся и побрел к двери.
Алеша смотрел на его сутулую спину, и в голову ему лезли нелепые и неуместные мысли. Подумалось вдруг, что артист прав и что поступок, на который он решился, избавил его от всего лишнего, яснее проявил его сущность, обострил ее.
«Что я такое думаю? Меня скоро убьют, а я оправдываю его? Или я поддался его сумасшествию, заразился им?»
Алеша протер кулаками глаза. Когда он их открыл, артиста в комнате уже не было.
– А награду так и не взял, – задумчиво проговорил Глазнек. – Хотите взглянуть, что там? – Не дожидаясь ответа, комиссар взял мешочек, развязал желтыми ногтями тесемку, перевернул мешочек и высыпал его содержимое на стол. Вместо монет на стол посыпались какие-то ржавые железки. Глазнек засмеялся – резким, сухим, отрывистым смехом, похожим на собачий лай. – Ну как? – весело сказал он. – Хороша шутка? А вы и впрямь подумали, что я ему заплачу?
Алеша ничего не ответил. Комиссар смахнул железки в ящик стола и закрыл его на ключ. Потом уставился акульими глазами на Алешу.
– Ну-с, – сказал он, – а теперь давайте поговорим. У вас есть кое-что, что вам не принадлежит.
– У меня нет ничего, что принадлежит вам, – произнес Алеша.
Комиссар осклабился.
– Я не собираюсь соревноваться с вами в остроумии. Извольте расстегнуть рубашку.
– Нет, – твердо сказал Алеша.
– Нет? – Глазнек приподнял бровь. – Что ж, я был готов к такому ответу. – Он вынул из кобуры пистолет и направил его на Алешу. – В последний раз спрашиваю – вы расстегнете рубашку?
– Нет, – повторил Алеша.
– Воля ваша, – сказал комиссар, быстро перегнулся через стол и ударил Алешу рукоятью пистолета по голове.
Алеша рухнул вместе со стулом на пол и глухо застонал.
– Отдайте мне пелену, – потребовал Глазнек. – Вы же знаете, я не могу взять ее сам.
Скрипнула дверь, в проеме показался Чепурнов.
– Что случилось, товарищ комиссар?
– Зайдите, – не поворачивая головы, сказал ему Глазнек. – Вы мне понадобитесь.
Чепурнов вошел в комнату и притворил за собой дверь. Прошел, настороженно поглядывая на чекиста, к столу. Глазнек по-прежнему на него не смотрел, его холодные, неподвижные глаза словно примерзли к лицу скрючившегося на полу Алеши.