Кодекс чести

Шхиян Сергей

Романтический ореол, освещавший наши отношения с миледи и скрашивающий скуку бесконечных обедов и повторяющихся разговоров, после прошедшей ночи как-то полинял. Антон Иванович не отходил от Анны Семеновны и был мне недоступен. Заняться платной врачебной практикой не позволял статус гостя генерал-губернатора.

Сергей Ильич только-только начал выздоравливать, и никаких активных развлечений, вроде пикников и прогулок его супруга Марья Ивановна не допускала, меня же начали мучить сомнения относительно эффективности обещанной губернатором помощи его высокопоставленных

друзей. У нас в России всё делается так медленно и с такими непрогнозируемыми результатами, что надеяться на чье-либо содействие — дело самое последнее.

С другой стороны, я пребывал в сомнении относительно своей способности пробить лбом твердыню столичной бюрократии. Так, что куда ни кинь, везде получался клин.

Гуляя по резиденции, я то и дело сталкивался с Елизаветой Генриховной, которая после того, как мой интерес к ней угас, начала вести активную жизнь, и наши пути постоянно пересекались. Держала она себя традиционно светски, на меня обращала внимание не больше, чем того требовала вежливость, но я чувствовал, как в ней нарастает внутреннее напряжение.

Я улыбался ей при встречах, на уединенные прогулки не приглашал, и мы мирно расходились каждый по своим делам. Игра, происходящая между мужчинами и женщинами, с полунамеками, двусмысленностями, красноречивыми взглядами, заставляющая постоянно находиться в охотничьей стойке, у нас почти прекратилась. Я чувствовал, что миледи хочет что-то мне сказать, возможно, откровенно поговорить, но сам не видел нужды в выяснении отношений.

Как-то вечером, после ужина, гости затеяли игру в живые картины, Елизавета Генриховна, выбрав момент, когда нас никто не слышит, сказала вполголоса, не меняя выражения лица:

— В полночь. Нам нужно поговорить.

Что я мог ответить? Женщины наделены большим чем мужчины, правом отказываться от свиданий. Как-то несолидно на предложение встретиться, сказать: «Нынче я не выспался, мадам, давайте отложим рандеву до другого раза».

Прийти ко мне в полночь у миледи не получилось, к этому времени только начали разъезжаться и расходиться гости. В нашем флигеле еще никто не спал.

Народ угомонился около часа ночи. Я лежал одетым на не разобранной постели, собираясь выполнить свое твердое решение — быть верным жене. Мою спальню освещал канделябр с тремя восковыми свечами. Когда всё стихло, у меня бесшумно открылась дверь, и Елизавета Генриховна проскользнула в комнату.

— Я всего на минуту, — объявила она с порога.

Я встал с кровати и сделал приглашающий жест в сторону кресел. То, что я был совсем одет, немного смутило гостью. Она была уже в неглиже и ночном чепчике, очень ей шедшем.

— Мне показалось, что вы мной недовольны, — сказала гостья, избегая смотреть мне в глаза.

— С чего вы так решили?

— Мне показалось, что вы считаете меня дурной женщиной. Возможно, вы правы, я нарушила божью заповедь, но во всём остальном я старалась вести себя так, как подобает порядочной женщине.

— Милая моя, по-моему, вы вели себя не как женщина, а как манекен или кукла, — поправился

я. — Если вы приходили ко мне в прошлый раз только ради беременности, то вам не в чем себя упрекнуть. Я вам уже говорил свое мнение на этот счет. Я не знаю, как в вашем кругу ведут себя в постели порядочные женщины, но вы, по-моему, никак себя не вели.

Елизавета Генриховна подняла глаза и с полным недоумением слушала мою отповедь. Я начал подозревать, что мы не понимаем друг друга.

— А что же я должна была делать?

— А что вам хотелось делать? Только откровенно?

— Кричать и царапаться, — ответила она, краснея.

— Так почему же вы лежали, как… статуя?

— Чтобы вы не подумали обо мне плохо.

Ее прекрасные глаза так искренне и нежно смотрели на меня, что все мои благие намерения куда-то отступили.

— Так что же мне нужно было делать? — повторила она вопрос.

— Не кричать и не царапаться. Это единственное, чего делать не стоило, чтобы сюда не сбежался весь дом, а всё остальное делать было просто необходимо.

— Так может быть, я останусь? — спросила миледи, после того как я уже сорвал с нее одежду.

Радости этой ночи мне портило только чувство вины перед Алей. И то во время наших с Лизой редких антрактов. Моя немецко-английская леди оказалась удивительно страстной натурой, которой впервые в жизни удалось реализоваться как нормальной женщине, а не «порядочной даме». К утру она меня измочалила так, что жизнь мне показалась не такой уж пустой и бессмысленной штукой.

И всё-таки я не влюбился в Елизавету Генриховну.

Я продолжал любить Алевтину. Думаю, что просто всё так сошлось, что мне нужно было как-то разрядиться и половая страсть оказалось лучшим, что мне предложила судьба на данном запутанном жизненном этапе.

Проснувшись поздним утром, я сумел избежать угрызений совести, лениво думая о предстоящем скучном дне и веселой ночи.

В отличие от меня, миледи оказалась по другую сторону баррикады. Я разбудил ее чувственность, и она меня за это отблагодарила, отличив от других мужчин. Однако ничем хорошим для нас обоих это не могло кончиться, и через несколько ночей, полных страсти, я начал давать слабый задний ход.

Живи она в Лондоне, где пуританские нравы были разбавлены достаточно свободными выходками романтиков вроде Байрона или Шелли, ей легче было бы прослыть не падшей женщиной, а оригиналкой.

В русской же провинции, где, как в коммунальной квартире, несколько десятков представителей высшего общества сталкивались едва ли не ежедневно и ели друг друга поедом, если ее наперсницы узнают о внебрачной привязанности, то ее или сживут со свету, или выживут из города.

Елизавета Генриховна, как натура цельная и органичная, совсем не умела врать и претворяться. Живя в монашеском целомудрии, она могла себе позволить роскошь быть естественной и не придавать значения злым языкам и досужим вымыслам. Теперь же, после «грехопадения», ее позиция делалась уязвимой, и она была больше не защищена своей невинностью.