Кодекс чести
Шрифт:
Теперь, когда я если и не успокоил ее, то хотя бы ввел в курс дела, можно было поговорить о более злободневных вещах, чем российская корона.
— Ты очень боишься?
— Очень, — сказала глазами Аля.
— Как ты себя чувствуешь? — Неопределенное пожатие плечами.
— Плохо?
— Нет.
— Тебя тошнит? — Кивок.
— Точно, беременна, — подумал я
Алины глаза просияли, на щеках появился румянец.
Маканья Никитична, отвлекшись от разговора с обер-истопником, подозрительно посмотрела на Алевтину.
—
— Ага. Страшный, как черт, а смешно, — ответила Аля и засмеялась.
— Совсем девка сказилась, — старуха и сама засмеялась, глядя на мою глупую, перепачканную сажей рожу.
Я тоже засмеялся, не понимая, что смеются надо мной. Ничто так не обезоруживает и не притупляет бдительность, как глупость оппонента. В самый разгар общего веселья вернулся с пустыми ведрами Евпатий. Пришлось вновь браться за работу.
Я молча, не торопясь, выгребал сажу, продолжая мысленно разговаривать с женой. Я рассказал ей о том, что произошло после ее ареста, и о бесплодных попытках найти хоть какие-нибудь зацепки, чтобы вытащить ее из этой передряги.
Однако как я ни тянул время, через полчаса печь была вычищена, и оставаться далее в «тайных покоях» нам было незачем. Мы собрали свои ведра и вернулись в караульное помещение, где офицеры опять играли в карты. Пора было уносить ноги, но я не удержался и еще раз заглянул в Алино узилище, как бы проверяя, не остался ли там наш инструмент.
Обе женщины молча сидели у окна. Глаза старухи были тусклы и бесцветны, Алин же быстрый взгляд лучился радостью. Большего подарка от нашей встречи я получить и не мечтал.
Однако оказалось, что это было еще не всё. Когда я выходил из комнаты, то вдруг услышал Алин голос, правда, лишенный оттенков живой речи. Он был какой-то бесцветный и бесплотный, но слова, проникшие в меня как бы через мозг, были полны такого глубокого личного содержания, что меня ударило током.
— Ты чё, Григорьич? — спросил Евпатий, удивленно глядя на меня. — Никак чё привиделось?
Я не отвечая, пожал плечами.
— А, — догадался истопник, — чай затужил о денежках! Учти, парей есть парей.
Про пари я, естественно, забыл.
— Выиграл, получишь, — успокоил я своего тайного агента. — Я тебе еще рупь прибавлю, только помолчи, у меня что-то голова разболелась.
Я находился в полной растерянности: неужели и у меня появилась способность читать чужие мысли. Однако сколько я ни вслушивался в себя, больше ничего не услышал.
Скорее всего, это Аля смогла настроиться на «мою волну» и выплеснула такой мощный заряд эмоций, что я смог его уловить.
Между тем мы спустились на первый этаж и отправились в лакейское помещение приводить себя в божеский вид. Идти «ефиёпом» по Питеру я не хотел.
Глава четырнадцатая
Людские помещения для царских слуг не очень отличались от помещичьих. Прислуга
Пока мы с истопниками отмывались от сажи холодной водой без мыла, я переосмыслял полученную информацию. Вырвать Алю из дворца силой было невозможно, а хитростью нереально — я совсем не знал местных порядков и системы, которым подчинялись механизмы дворцового управления.
Попытаться выкрасть ее, используя подкуп и взятки, было невозможно, коли сам император, которого все боялись как огня, был инициатором ее пленения. Вряд ли кто-либо из обитателей дворца рискнет подставлять голову под топор даже за большие деньги. Вот если бы сочинить какую-нибудь зашибенную теорию, и под ее реализацию найти исполнителей… Это в нашем национальном характере — страдать за химерическую идею. Всегда найдется желающий бороться за «правду», какой бы она ни была. И если отыщутся люди, жаждущие порадеть за чужие идеалы, то почему бы и не указать им правильное направление. Прихватим с Алей престол и порулим Россией, не хуже, чем бездарные Романовы.
Пока же мне нужно было выбраться из дворца. Отмыв руки и лицо от сажи щелоком и приведя одежду в относительно пристойный вид, я попросил обер-истопника вывести меня из дворца, опасаясь нарваться на какого-нибудь бдительного стража.
Евпатий боясь, что я замотаю его выигрыш, отвел меня в сторонку, чтобы нас не видел родственник, и получил свои шесть рублей серебром.
— Пошли, что ли, скорее, — поторопил меня Иванов.
— А магарыч? — остановил нас Евпатий.
— Какой еще магарыч? Мы о магарычах не договаривались, — удивился я.
— Не боись, Григорич, теперича я поставлю! — успокоил меня истопник.
Иванову идея очень понравилась, и он принял ее с энтузиазмом.
— Ладно, давайте понемногу, — согласился я, подумав, что в теперешнем моем состоянии немного расслабиться не помешает.
Однако, как всегда, не учел тонкостей народного менталитета: лиха беда начало. Только с третьей попытки получилось уговорить новых товарищей не превращать Зимний дворец в кабак. С трудом мне удалось попрощаться со счастливым обладателем заветной суммы, уже слегка растраченной на застолье, и мы с Ивановым вышли из людской.
Обер-истопник повел меня, как и раньше, переходами, которыми пользовались только слуги. На нас по-прежнему никто не обращал внимания. Мы беспрепятственно дошли до выхода на хозяйственный двор. Вдруг среди слоняющегося люда началась паника, и народ стал буквально растворяться в воздухе. Иванов дернул меня что есть силы за рукав, пискнул что-то по-птичьи и вдруг исчез.
Я, бросился за ним, понимая, что надвигается что-то опасное. Однако дверь, за которую юркнули последние царские сатрапы, захлопнулась перед самым моим носом, и я остался в коридоре один как перст.