Кодекс экстремала

Дышев Андрей Михайлович

Я увернулся от очередного венка и вышел на дорожку. Кроссовки и джинсы до колен были выпачканы в глине, но отряхивать их не было времени. Я догнал учительницу и взял ее под руку.

– Простите меня, – сказал я, встретив ее встревоженный взгляд. – Я был очень тронут вашим выступлением. Не знаю, к месту ли сейчас моя просьба, но мне очень хочется больше узнать об Эльвире.

Женщина прикрыла глаза и молча покачала головой.

– Не сейчас, – едва слышно произнесла она. – Я не могу. У меня просто нет сил.

– Но где я смогу вас найти потом?

– Вы из газеты?

Я

кивнул.

– Обязательно напишите об Эльвире… Вы правы, эта девочка заслуживает того, чтобы о ней знали все. Напишите о ее замечательных качествах, о ее человеколюбии. Слышите? О человеколюбии! Вы, газетчики, совсем уже не пишете на эту тему… Я учитель русского языка и литературы, меня зовут Наталья Ивановна. Вы можете найти меня в двадцать третьей школе. Но потом – когда в школе начнутся занятия.

Снизу донеслись крики, свист. Машина словно попала в бурный водоворот. Толпа обступила ее со всех сторон, многие били кулаками по бортам, стеклам и крыше. В руках милиционеров замелькали резиновые дубинки. Толпа закачалась и взорвалась криком. Вокруг милиционеров образовался вакуум. Люди кинулись во все стороны. У ворот началась давка.

Я опять взял учительницу под руку и повел ее в другую сторону.

– Там вы не выйдете, – сказал я. – Идемте через боковой вход.

«Убийцы! Убийцы!» – скандировала толпа. Милиционеры от обороны перешли в наступление. Замелькали над головами дубинки. Второй волной толпа хлынула к шоссе. Милиционеры выхватывали из толпы самых медлительных, сбивали их с ног и обрушивали на возмутителей кладбищенского спокойствия град ударов. Черная «Волга» наконец смогла вырваться из плена, вырулила на полосу и с воем сирены помчалась в город. Брызгая вспышками света, к воротам кладбища неслись несколько милицейских «уазиков». Митингующие кидали плакаты и транспаранты, толкали друг друга и бежали прочь, спасаясь от преследования. Одна милицейская машина, уже битком набитая бунтовщиками, понеслась в сторону города.

– Господи, что же они делают! – прошептала учительница, оглядываясь назад. Я старался увести ее от места побоища как можно дальше, но женщина все время останавливалась и поворачивала голову. – Посмотрите, посмотрите!.. Сначала убили девочку, а теперь избивают людей, которые так ей верили!.. Нет, я уже давно не верю нашей власти. Я никому уже не верю. Была у меня только Эльвирочка, так и ее душегубы убили.

– Вы тоже вкладывали деньги в «Милосердие»?

– А как же! Конечно, конечно. Никогда, ничего и никуда не вкладывала, а в «Милосердие» – сам бог велел. Я знала, что Эльвирочка не обманет свою учительницу. А видите, как жестоко поступили с ней?

Омоновцы быстро расчищали подступы к главному входу, крики тающей прямо на глазах толпы становились все слабее и слабее, и над кладбищем снова поплыла музыка Вивальди. Мы с учительницей дошли до бокового выхода, с которого уже сняли оцепление, а оттуда – до автобусной остановки.

* * *

Леша, что меня приятно удивило, ровно в одиннадцать тридцать стоял под башенными часами железнодорожного вокзала – в том месте и в то время, которые я указал в записке.

– Ты исправляешься, – сказал я ему, пожимая руку.

– Ну,

рассказывай! – нетерпеливо проговорил Леша. – Народ только и обсуждает похороны. Говорят, там даже было небольшое побоище?

Мы медленно шли к стеклянному «барабану» автостанции. Я думал не о побоище.

– Он тысячу раз прав, – сказал я.

– Кто?

– Тот певец, который утверждал, что мы живем в стране дураков.

– Ты только что это понял? – усмехнулся Леша.

Пронзительно горланя, уличная торговка предлагала пирожки с картошкой. Я почувствовал, как в желудке засосало, но не остановился рядом с ней.

С платформы на привокзальную площадь хлынул поток приезжих. Это были белокожие люди с отпечатком настороженности на лицах. К ним, словно волки на стадо баранов, кинулись «жучки», позвякивая ключами от автомашин.

– Кому на Ялту, Алушту, Гурзуф?

– Судак, Феодосия, с ветерком!

– Десять человек беру на Ялту, Алушту. Уже отправляемся! Совсем недорого!

– Одно место на Евпаторию!..

Кое-кто шарахался от частников как от прокаженных, кто-то проявлял интерес и прикидывал цену. Те, для кого отпуск только начался, с деньгами расставались легко.

– По кружке пивка? – предложил Леша.

– С удовольствием.

На солнце наползла тучка, и сразу повеяло прохладой. Мы с Лешей окунули губы в пену. Пиво пахло морем и протухшей рыбой. Я почувствовал, что уже успел соскучиться по морю, по своей даче, по Старой крепости. По Анне.

– Ну, чего молчишь, словно пива в рот набрал? – скаламбурил Леша. – Там тебя случайно дубинкой по горбу не огрели?

– Нет, пронесло.

– Жалко людей. Особенно стариков. Копили, копили себе на старость, потом поменяли деньги на акции, стали подсчитывать прибыль, мечтать о новой одежонке, обуви, и вдруг – на тебе! Все надежды вместе с Милосердовой ушли в могилу. Представляешь, сколько в той могиле людской надежды и веры в будущее?

Мне понравилось это сравнение.

– Ты, наверное, к самой могиле не смог протиснуться? – спросил Леша.

– Смог, – ответил я.

К нам ковылял какой-то ободранный бомж с безобразным лицом. «Сейчас деньги станет просить», – понял я, вспоминая, в каком кармане у меня лежат купюры помельче.

– И фотографию Милосердовой видел? – удивился Леша.

– Да я рядом с гробом стоял! – похвастал я.

– И как, интересно, эта наркоманка выглядела при жизни?

– Нормально. Вполне симпатичная девочка… Только не Милосердова меня сейчас волнует.

– А кто же?

Я отпил глоток и, не дожидаясь, когда бомж станет вымогать деньги, протянул ему смятую купюру.

– Кто волнует? – переспросил я. – Та, кого на самом деле сегодня похоронили.

Глава 24

Конечно, я пижон. Я люблю выглядеть эффектно. Мне нравится удивлять людей, огорошивать их каким-нибудь неординарным поступком. Но в данном случае я вообще не думал о том, какое впечатление произведу на Лешу. Я сам был шокирован неожиданным выводом, к которому пришел. Так, оба пребывая в шоке, мы сидели на бордюре у «барабана» автостанции и с деланым вниманием изучали днища своих пивных кружек.