Кодекс экстремала
Шрифт:
– Только побыстрее! – крикнул он им, хотя я не представлял, как в такой толпе можно было двигаться «побыстрее».
Тут я понял, что надо сделать. Аккуратно отодвинул в сторону гражданина в голубой рубашке, стоящего впереди меня, и, оказавшись рядом с водителем, сказал:
– Давай мне, я отнесу.
Водитель недолго колебался, мельком посмотрел на мое лицо, черную футболку, джинсы и полез за очередным венком. Он был поскромнее предыдущих, а на траурной ленте значилось: «От студентов факультета маркетинга и менеджмента». Как и мои предшественники, я поднял венок над головой и танком пошел вперед. Омоновцы, стеной стоящие на входе, пропустили меня без всякой задержки, и я облегченно
Я шел по присыпанной гравием дорожке с хвойным венком над головой, словно замаскированный разведчик в тыл врага. Приятный терпкий запах свежих веток напоминал мне далекое детство и наполнял душу ожиданием какого-то праздника, а не траурной церемонии.
Центр кладбища, где, подобно клюквенному полю, среди зелени кустов торчали сотни обнаженных голов, покрасневших от жары и переживаний, был окружен еще одним милицейским заслоном. Милиция здесь была настроена жестко.
– Куда вы претесь?! – шепотом проговорил майор милиции, отталкивая меня от себя. – Не видите, митинг идет.
Я опустил венок ниже, чтобы майор мог догадаться о его предназначении. Кажется, я кольнул его в лицо иголками.
– Обойдите, черт вас возьми! – жутким шепотом выругался он. – По кругу! Чтоб вашего духу здесь не было!
Я поднялся по дорожке выше, протиснулся между черными «Волгами», которые не вместились на дорожке и наехали колесами на старые могилы с покосившимися деревянными крестами. Возле машин крутились аккуратно подстриженные парни в малиновых пиджаках и c радиотелефонами.
С пригорка я смог рассмотреть четырехугольную яму, закрытый гроб с бронзовыми ручками по бокам, похожий на гигантскую шкатулку для драгоценностей, из красного полированного дерева, поставленный на складной каркас, людей в черных костюмах, провода, микрофоны, колонки, цветы, цветы, цветы…
От ноши у меня стали неметь руки, и я взял венок на манер щита. Меня пропустили, хотя придирчиво осмотрели и даже обыскали. Я пошел вниз, стараясь не задеть венком мужчин и дам. Загорелый мужчина зрелого возраста, одетый в строгий костюм, держал в руке микрофон и, опустив голову, молча скорбел. Не меньше минуты он подыскивал слова соболезнования, после чего голосом, от которого у меня побежали мурашки по коже, произнес:
– Дамы и господа! Друзья! Великое несчастье постигло нас всех. Верно говорят: смерть выбирает лучших. От нас ушла Эльвира Леонидовна Милосердова – человек, которому по душевной доброте и милосердию не было и не будет равных…
Он здорово шпарил. Дамы с черными вуалями на лицах начали подносить к глазам носовые платки. На лица мужчин легли скорбные тени. Я едва шел, боясь своим перемещением в пространстве осквернить светлую память Эльвиры Леонидовны.
– Мы живем в такое время, когда каждый думает только о себе. Мы перестали сострадать друг другу, все реже протягиваем руку своему ближнему и уже почти не замечаем вокруг себя обездоленных, страждущих и нищих…
Я уже был не далее чем в двадцати метрах от гроба. Пожилая особа в черной блузке, стоящая впереди меня, низко склонила голову, пряча лицо в платочек. Плечи ее подрагивали, и в ее фигуре было столько неподдельного горя, что я не посмел ее потревожить и стоял за ней все то время, пока выступал оратор.
– И вполне справедливо было бы сказать, что человек окончательно отрекся от господа своего, предал забвению царство небесное, погнался за богатством и плотскими удовольствиями, с головой окунувшись в омут лжи и бесчестия. Но для того и появилась в море людском Эльвира Милосердова, для того и посвятила себя благотворительной деятельности, чтобы возразить: нет, не зачерствело сердце человека. Пусть же земля тебе будет
– Простите, – шепнул я женщине, – мне надо поднести венок…
Женщина обернулась, и я очень близко увидел красные, полные слез глаза.
– Да-да, – произнесла она в нос, словно страдала от простуды, и посторонилась.
Я встал в первом ряду. Впереди меня уже никого не было – только гроб и большая фотография под стеклом, обтянутая на углу черной лентой. Мне показалось, что снимок для такого помпезного случая был не очень удачный – мутный, слабоконтрастный, переснятый явно с плохого и старого оригинала. Из-за стекла на меня смотрело совсем юное лицо красивой девушки с вьющимися пепельными волосами, одетой в школьную форму с белым фартуком. Под снимком стояла подпись: «МИЛОСЕРДОВА Эльвира Леонидовна», даты рождения и смерти. Я подсчитал. На сегодняшний день ей исполнилось двадцать девять лет. Организаторы похорон не смогли найти более подходящего снимка и воспользовались школьным альбомом?
Мужчина в костюме повесил микрофон на стойку и отошел в сторону. Возникла недолгая пауза, и на середину вышла пожилая особа, которую я просил подвинуться. Она взяла микрофон. Руки ее дрожали. Женщина долго не могла произнести ни слова.
– Мне очень трудно, – едва смогла произнести она. – Эльвирочка была моей любимой ученицей. Гордость школы, умница, отличница… – Она покачала головой, сглатывая слезы. – Я не могу поверить в то, что случилось. Это просто не укладывается в голове…
Я почувствовал, что на мои глаза тоже накатываются слезы. Некто, стоящий за спиной учительницы, поднял руку и сделал знак. К яме протиснулись четыре мужика в синих халатах и с лопатами и встали в готовности. Молодой, коротко стриженный качок тенью подошел к седовласому мужчине с крупным носом и тонкими усиками и протянул радиотелефон. «Может быть, это господин Гурули?» – подумал я.
Траурный митинг подходил к концу. Я не сводил глаз с портрета Милосердовой. Мне показалось, что это лицо мне знакомо. Оно напоминало… Кого же оно мне напоминало? Артистку? Телеведущую? Кого-то из моих старых знакомых?
Откуда-то из-за кустов заструилось тихое пение виолончели, и я вздрогнул от неожиданности. К ней присоединились флейта, скрипки. Рядом с гробом камерный оркестр играл «вживую» Вивальди. Музыка вызвала новую волну эмоций, и многие женщины стали плакать навзрыд. Мужики в синих халатах принялись за работу. Они протянули под гробом широкие брезентовые ленты, подняли его и, встав по краям, стали опускать гроб в яму. Мужчина с тонкими усиками первым наклонился, поднял горсть земли и кинул ее вниз. За ним – красноречивый оратор, затем – учительница, моложавые мужчины в строгих костюмах, а следом за ними – все остальные. Похоронная команда энергично работала лопатами, засыпая могилу. Скрипки и виолончель надрывались все сильнее, поднимаясь до самых пронзительных нот. Загорелый мужчина, который выступал первым, в сопровождении качков быстро подошел к одной из машин и сел в кабину. «Волга» беззвучно покатилась по дорожке к выходу. Милиция принялась теснить толпу.
Мужики ваяли лопатами могильный холм, утюжили его сверху, подравнивали края. У них получалось очень хорошо.
– Давай! – с хрипотцой сказал один из них, взял у меня венок и вогнал его опорные ветви в мягкий грунт. Я стал ему помогать, расправляя ленточки, чтобы было видно надпись. Пожилая учительница медленно брела по дорожке вниз. Кто-то чуть не придавил меня венком «От благодарных вкладчиков-симферопольцев». Я старался не потерять учительницу из виду. У главного входа что-то произошло. «Волга» беспрерывно сигналила и медленно откатывалась назад. Милиционеры, стоящие в заслоне, взялись за руки. Над головами толпы замельтешили руки со сжатыми кулаками.