Колдун
Шрифт:
– Айрин!
– прошептал он прежде, чем туман влился ему в рот и полез внутрь.
Туман оказался сухим и горячим. Жег небо, въедался в гортань, забил легкие. Майорин попытался откашляться, выплюнуть его, но туман въелся уже слишком глубоко.
Внезапно получилось. В горло полилась вода, заструилась по лицу и шее. Закашлял.
– Пей, давай.
– Сказал незнакомый хриплый голос.
– Глотай же!
Он глотнул. Кашель усилился. Туман внутри гас. Майорин осторожно разлепил веки.
– Очнулся.
– Резюмировал
– Не признал? На еще попей. Сейчас я тебя развяжу.
– Человек дал ему еще пару глотков и, отставив кружку, принялся за его путы. Колдун понял, что крепко связан. Его освободитель неловко возился с веревками на запястьях. Он действовал одной рукой, вторая висела плетью, стоило ей что-то задеть, как человек морщился от боли.
– Я сначала думал, что ты мертвый. А потом ты начал стонать и с кем-то спорить. И звать мою сестру. Эй, Майорин. Ты онемел?
Он действительно почти онемел.
– Филипп?
– Признал-таки?
– улыбнулся Филипп. Колдун кивнул, в худом лице не осталось ничего мальчишеского, Филиппу можно было дать все сорок, седые пряди расчерчивали полосками темные патлы и бороду. Появились носогубные складки, скулы остро торчали под запавшими глазами.
– Думаю, я и сам бы себя не признал.
– Живой значит.
– Ненадолго.
– Филипп справился с веревками. Майорин принялся разминать запястья.
– С ногами уж сам. Я устал.
– Есть вода?
– Нашу я всю на тебя истратил.
– Возьми мою.
– Раздалось из-за спины.
– Я не хочу.
– Нет, Наля. Хочешь.
– Ответил Филипп.
– Пей.
– Я правда не хочу.
– Спокойно ответил девчоночий голосок.
– Господин колдун, возьмите.
Майорин обернулся, через решетку соседней камеры к нему тянулись тонкие ручки с деревянной кружкой.
– Не надо.
– Просипел он. Девчонке было едва шестнадцать, на худеньком личике с задорно вздернутым носом блестели круглые синие глаза. Очень похожие на глаза ее матери.
– Ну и ладно.
– Обиделась Наля, убрала кружку и повернулась к соседям спиной, прикрывшись широкими кожистыми крыльями.
– Как хотите.
– Химера.
– Майорин обалдело прикрыл открывшийся рот.
– Полностью сохранившая личность и разум. Налечка, ну не обижайся.
– Филипп потянулся к ней здоровой рукой и коснулся крыла.
– Я же о тебе беспокоюсь...
Он слушал, как Филипп утешает плачущую химеру, гладит ее по грязным волосам через решетку и думал, что из одного кошмара попал в другой. Более страшный. Путы на ногах снял сам, и теперь растирал щиколотки и опухшие ступни. Маги не заботились о кровотоке, когда связывали.
На голове была обычная шишка, во рту не хватало нескольких зубов. Для жизни не опасно.
Ночью сон вернулся опять. Он одиноко бродил по щиколотку в тумане, поднялся
И попал в свой дом в Вирице. На столе лежал забытый рушник, будто кто-то вытирал руки, а потом отвлекся и небрежно бросил куда получилось. Свет из окна падал квадратом на доски пола, около печки просыпались щепки и кудряшки бересты. В комнатах не были заправлены постели, танцевали пылинки в солнечных лучах. Майорин сел за собственный стол, поворошил бумаги. За открытым окном шумела речка, невидимая из-за тумана.
Он вернулся на кухню, топор стоял прислоненный к стене, как он его и оставил.
Когда?
Но колдун был твердо уверен, что последним к топору прикасался именно он.
За окном текла река с покатыми травяными берегами. Ветер ласкал занавески на окнах. Занавески, которые сшила Айрин. Она долго возмущалась, что окна голые, пока колдун не разозлился и не наорал на нее - по поводу своего устава в чужом монастыре. Айрин надулась и ушла к себе, а следующим вечером на окнах появились отрезы ткани веселого желтого цвета, повешенные на веревочку. Стало уютней.
К прошлой весне они уже настолько притерлись, что понимали друг друга с полуслова. Он никогда не жил ни с кем так долго. И никто никогда не бил кружки об пол, когда они ругались. Никто до этого не шил занавески. Никто не злил его так часто и так...
... по-домашнему.
Он сел на крыльце, достал трубку. Закурил. Легкий дымок потянулся к туману, путаясь в нем, плутая.
Лошадь, пасшаяся у дома, услышала что-то, насторожила уши. Взвилась и легко поскакала прочь. Майорин наблюдал за красивым аллюром животного. Туман опять подступил к ногам. Зайти в него что ли?
Вязкая морось в этот раз была податливей, в ней даже можно было двигаться.
Разлепить веки получилось с третьего раза. Он лежал на соломенном тюфяке. Повернул голову, вспугнутая крыса оставила после себя цепочку продолговатых какашек. Филипп спал, прижавшись к решетке, Наля держала в ладони его здоровую руку. Девушка укрывалась собственными крыльями. Вчера они многое ему рассказали, большей частью трагическим шепотом, постоянно оглядываясь на каменные стены.
По ту сторону решетки - на пути к свободе - чадил факел. Никакой магии - известка с асбестовым волокном и кровью кикиморы.
Майорин считал, что насчет кикиморы Филипп пошутил, но если это была не кровь, то что-то другое. Колдовать он не мог.
От постоянного холода ломило суставы. Колдун посмотрел на факел и вспомнил старый вирицкий анекдот: Идут маг с колдуном по улице, видят, под фонарем кто-то ползает. Окликнули его: "Эй, мужик, что ты там ползаешь?", тот отвечает: "Корону потерял золотую, вот ищу". Маг с колдуном посмеялись и говорят: "Давай, что ли поможем, где потерял-то?", "А вон в тех кустах", - машет рукой мужик. "А чего тогда здесь ищешь?", - оторопели они. "Так тут светлее!".