Комедиантка
Шрифт:
— Теперь у нас есть настоящая героиня и по красоте и по таланту! — нарочито громко сказала Росинская.
Майковская бросила на нее уничтожающий взгляд, но промолчала.
Янка чувствовала себя такой счастливой и доброй, что готова была обнять весь мир.
Через два дня должно было состояться представление. Это время было самой светлой полосой ее жизни. Она радовалась как ребенок.
— Наконец-то! Наконец-то! — шептала она в упоении. Кончится нужда, кончатся унижения!
Янка думала, что ей тут же предложат несколько ролей. Дав волю воображению, она видела себя уже на вершине, она была в земле обетованной — краю великих страстей,
С улыбкой вспоминала теперь Янка о днях нужды, с которыми отныне прощалась навеки. Перед загипнотизированным взглядом поблекло все, даже Владек. Тысячу раз повторяла она роль Марии. Часами просиживала перед зеркалом, работая над мимикой, с нетерпением ожидая желанного дня.
Ночью она засыпала не сразу. Сидя на кровати, Янка представляла себе переполненный зал, первые ряды кресел, заполненные журналистами. Она слышала ропот публики, видела восторженные взгляды; вот она выходит на сцену и играет… Уже засыпая, еще и еще повторяла с воодушевлением Янка слова роли. Наконец, измученная, она впадала в глубокий сон. Но до нее и во сне долетал знакомый гром рукоплесканий и крики:
«Орловская! Орловская!»
С этой улыбкой она засыпала и с нею же пробуждалась, чтобы снова мечтать.
Янка продала все, что можно было продать, лишь бы лучше одеться для роли. Весело смеясь, она гнала от себя Владека, когда тот мешал ей.
А в долгожданный и решающий день, накануне генеральной репетиции, Цабинский отобрал у нее роль и отдал Майковской. Интрига и зависть сделали свое дело. Топольский пригрозил, что заберет половину актеров и немедленно выйдет из труппы, если Цабинский не передаст Майковской роль Марии, и директор уступил.
Это была месть за Котлицкого.
Удар пришелся в самое сердце, Янка чуть не потеряла сознания: ноги подкосились, она зашаталась, чувствуя, что театр начинает кружиться, что все вместе с ней погружаются в черную ночь. Взглядом, в котором была невыразимая боль, обвела она присутствующих, надеясь найти поддержку. Но для актеров это было лишь веселым зрелищем, с животным злорадством кретинов наблюдали они за ее страданиями. Отовсюду сыпались едкие насмешки, и это обрушилось на ее душу еще одним ударом. Грубый смех стегал Янку кнутом, человеческая подлость душила свою жертву. Она стояла молча и неподвижно, с огромной болью в сердце, которое, казалось, разрывалось на части, облившись кровью отчаяния.
Янка с трудом нашла в себе силы спросить:
— Почему я не могу играть?
— Не можете, и баста! — коротко ответил Цабинский.
И тут же выбежал из театра, опасаясь какой-нибудь сцены. Ему было жаль Янку.
Она так и осталась стоять за кулисами, переполненная бескрайним, пожирающим чувством горького разочарования. Вокруг была такая пустота и так велико было чувство одиночества, что Янке казалось, будто она одна на всем белом свете, безмерная тяжесть придавила и душит, что-то неумолимо тянет вниз, на самое дно, где глухо шумит мутный, грязный поток.
Затем мысли обрывались, и на смену им являлось чувство безнадежного опустошения. Войдя в артистическую уборную, Янка забралась там в самый темный угол.
Мечты рассеялись; чудные миры потонули в далеком тумане, жалкие обрывки волшебных видений проносились в голове и едва затрагивали сердце. Янку давила тоска, исходящая от грязных стен и декораций,
Янка почувствовала себя измученной, разбитой, больной и ни к чему не способной; она пошла в сад, чтоб найти там Владека, и вместе с ним пойти домой, — силы уже оставляли ее.
Владека она не нашла — тот предусмотрительно удалился, Янка вернулась в уборную и долго сидела там, ни о чем не думая.
— «Не доверяйтесь мечтам! Берегитесь воды!» — повторяла она и никак не могла вспомнить, где это слышала.
И вдруг она побледнела, откинулась назад, в ее мозгу возник хаос; Янке показалось — она сходит с ума.
Янка еще долго сидела одна и плакала. Вспомнив все пережитые страдания и разочарования, она уже не могла удержаться от слез.
Наконец, истерзанная и обессилевшая, убаюканная тишиной, заполнившей театр после репетиции, Янка уснула.
Разбудила ее Росинская, которая в этот день пришла раньше других — она играла в первом акте. Актриса увидела спящую Янку, и сердце ее наполнилось жалостью; остатки женской доброты, приглушенной театральной жизнью, проснулись при виде бледного лица, похудевшего от горя и мучений.
— Панна Янина, — прошептала она.
Янка встала и начала торопливо утирать заплаканное лицо.
— Недельского не видели? — спросила она у Росинской.
— Нет. Бедное дитя! Что с тобой сделали! Не надо так близко принимать к сердцу. Артисту суждено много переносить, много страдать. Моя дорогая, не такие вещи я пережила, да и теперь еще переживаю. Если все неприятности принимать близко к сердцу, расстраиваться из-за всяких сплетен, какие про тебя ходят, и плакать после каждой пакости, то ни слез, ни сил не хватит! Тяжело это, но в театре уж так ведется! Ничего еще не потеряно. Лишнее разочарование — одним уроком больше.
— Может, они правы? Должно быть, я совсем бездарная, раз Цабинский отобрал роль.
— Актриса — и такая наивная! Оттого-то все и подстроили, что у вас талант. Я слышала, что на первой репетиции говорил кузен этого любителя.
— На что он нужен, талант, если не дают играть, и жить мне не на что?
— Работа Майковской! Это она заставила Цабинского отобрать у вас роль!
— Она зла на меня, я это знаю, но чтобы мстить так бесчеловечно!
— Не знаете вы ее. Из-за чего бы вы там ни ссорились, ясно одно: увидела она вас на репетиции, поняла, что может сойти на второй план, и тут же стала подкапываться. Видела я, как она увивалась вокруг этого любителя, заигрывала с его кузеном, подъезжала к Цабинскому, а директорше ручки целовала! Все видела! Слыханное ли дело, чтоб так унижаться? Но своего добилась. Она уже не одну так выжила. Я актриса с положением и с огромным репертуаром, а что я переношу от нее, вы не представляете себе. О, это страшная ведьма! Вы ничего не заметили; все это делалось потихоньку, и, кроме меня, почти никто не знал. Таким, как она, всегда счастье! Но подождите, я ей устрою сегодня, отплачу за нас обеих!
Уборная постепенно наполнялась актрисами, шумом, запахом пудры и разогретого на свечах грима. Начинали одеваться.
Пришла наконец и Майковская — эффектная, торжествующая, с букетом в руке, с розами на груди, но, увидев Янку возле Росинской, нахмурилась.
— Мне кажется, здесь не уборная для хористок! — сказала она со злостью.
— Сама ты хористка! — ответила Росинская.
— Я не вам говорю.
— Зато я отвечаю. Останьтесь, пожалуйста, — обратилась она к Янке, собравшейся было уходить.