Комедиантка
Шрифт:
Янка долго смотрела старику вслед, пока он не исчез из виду где-то возле костела Девы Марии. Она даже протерла глаза: ей вдруг показалось, что все это галлюцинации.
— Нет, — прошептала Янка, все еще чувствуя на себе чистый, умиротворяющий взгляд старика и слыша его голос.
— «Будь доброй! Молись! Прощай!» — повторяла она, проходя по улицам.
«Прощай!» И перед глазами встал театр и целая галерея лиц — Цабинский, Майковская, Котлицкий, мадам Анна, Совинская, она вспомнила те дни, когда голодала, страдала, когда было унижено ее человеческое
«Будь доброй!» И Янка видела Мировскую, которая на самые горькие обиды отвечала улыбкой, которая никому ничего плохого не сделала, а терпела столько издевательств; Вольскую, которая ценой своей жизни пыталась вырвать ребенка у смерти и которую вечно обманывали, сталкивая в нужду; няню, отдавшую себя чужим детям; помощника режиссера, деревенских мужиков, низведенных до положения животных; Янка вспомнила батраков, жульничество, обман, преступления, о которых так много слышала и которым не было конца. Янка чувствовала, как в ней что-то надрывается, ломается, кричит, как все существо ее наполняется болью, перед глазами встают обиды, несправедливость, слезы, муки, а кто-то сверху торжественно говорит ей:
«Будь доброй… Прощай… Молись…» И этим словам вторит насмешливый хохот.
Вернувшись домой, Янка долго не могла успокоиться. В голове шумело, в сознании все перепуталось. Невозможно было понять, где правда, где ложь. Только сейчас она прозрела и увидела, что злые и добрые — все одинаково страдают, мечутся, кричат о каком-то избавлении и жалуются на жизнь.
— С ума сойду! С ума сойду! — твердила Янка.
Утром прибежал Владек. Он был сегодня так добр, так горячо целовал ей руки. Янку очень удивила эта перемена. А Владек между тем упрекал в чем-то Цабинского, жаловался на мать. Янка очень скоро сообразила, что он хочет занять денег, и теперь уже смотрела на него совсем неприязненно.
— Купи мне пудры, я должна сегодня пойти в театр.
Владек вскочил, готовый к услугам.
— Закрой дверь: я буду одеваться.
Он вышел из комнаты, от которой у него был свой ключ. Щелкнул французский замок.
На улице, почти у самых ворот, он встретил Мецената. В голове Владека мелькнула какая-то мысль, он усмехнулся и поздоровался со стариком.
— Добрый день, уважаемый Меценат.
— Добрый день, как здоровье?
— Благодарю, я-то совершенно здоров, но вот панна Орловская… Директорша просила меня от своего имени справиться о ее здоровье.
— Что? Панна Янина больна? Мне говорили в театре, но я как-то не верил, думал…
— Больна, вот бегу за лекарством.
— И серьезно больна?
— О нет, теперь ей уже лучше, если хотите, можете навестить ее.
Меценат оживился, но тут же скромно заметил, поправляя пенсне:
— По правде, хотел, хотел уже не раз, но она так неприступна.
— Я помогу вам.
— Вы шутите, разве это можно? Хотя мое доброжелательное отношение…
— Можно. Вот ключ от двери. Она вас примет, она говорила мне даже, что не прочь была бы видеть у себя знакомых; что ж вы хотите, все дни
— Но… А если…
— Идите, уж если мне дозволено было, то Меценату тем более. Через час я приду, посидим еще все вместе.
И Владек поспешно удалился.
Меценат протирал пенсне, топтался на месте, все решал, пойти или нет. Вдруг Владек вернулся и обратился к нему:
— Меценат, дорогой мой, одолжите пять рублей. Мне нужно получить у Цабинского деньги, а ждать его некогда: должен бежать за лекарством. Неприятные взял на себя хлопоты, но что поделаешь… дружба. Отдам вечером, только прошу сохранить все в тайне, и, пожалуйста, не сердитесь.
Меценат с готовностью достал из бумажника деньги и протянул Владеку десять рублей.
— Ради бога. Если нужно будет еще, скажите панне Янине — пусть только слово молвит.
Владек ушел, весело насвистывая.
Меценат направился к Янкиной комнате, бесшумно снял в прихожей пальто и вошел.
Янка причесывалась и, когда открылись двери, даже не обернулась, думая, что вошел Владек.
Меценат кашлянул и, протянув руку, приблизился к Янке.
Она вскочила и накинула платок на голые плечи.
— Мне тут пан Владислав сказал, что вы больны и грех было бы не навестить вас, — поправляя пенсне, сбивчиво начал оправдываться гость с приторной, банальной улыбкой на лице.
Янка, ничего не понимая, смотрела на него, и только, когда почувствовала прикосновение его холодной, влажной руки, покраснела и бросилась к выходу; при этом платок упал на пол, обнажив ее красивые плечи. Янка резким движением распахнула перед Меценатом двери:
— Прошу вас выйти!
— Даю слово, я не собирался вас обидеть. Просто как искренний ваш доброжелатель я хотел выразить свое сочувствие. Пан Владислав…
— Он подлец.
— Согласен, но вы не должны сердиться на меня и так резко выражать свое возмущение, это даже несколько…
— Прошу вас выйти вон, — еще раз повторила Янка, дрожа от гнева.
— Комедиантка! Право же, комедиантка, — бормотал Меценат, торопливо надевая пальто. Оскорбленный и сконфуженный, он вышел, хлопнув дверью.
— О негодяй, о… И я принадлежала такому человеку, я! Ах! Шакалы, не люди, шакалы! Ни к чему нельзя прикоснуться — везде грязь.
Негодование охватило Янку с такой силой, что она готова была кричать и плакать.
— Подлые! Подлые! Подлые!
Вскоре вернулся Владек; он принес пудру, бутылку вина и закуску. Войдя в комнату, он осмотрелся вокруг и пристально взглянул на Янку.
— Здесь был Меценат! — резко бросила Янка.
Актер цинично рассмеялся и, перейдя на какой-то нелепый кабацкий жаргон, стал объяснять:
— Это я разыграл его. Давай-ка лучше кутнем.
Янке захотелось сказать ему прямо в глаза о том, какой он подлец, но тут в ее ушах зазвучали слова: «Будь доброй… Прощай…» Она остановилась на мгновение и вдруг залилась спазматическим смехом, бросилась на кровать и заметалась на ней, повторяя сквозь истерический хохот: