Комедиантка
Шрифт:
Там играют, учатся музыке, что-то создают, живут! А она лежит, и ее разбитая душа погружена в беспредельную апатию, и стоит ей на минуту очнуться и убедиться в том, что она еще существует, как она тут же снова впадает в забытье, но никак не может забыться совсем — умереть.
Янка, собственно, не страдала физически, у нее ничего не болело — и все же она гибла от внутреннего истощения.
Казалось, весь запас энергии она израсходовала за три месяца театральной жизни, жить дальше уже нечем, и нет сил перенести душевный голод.
В эти долгие
— Нет на свете счастья, — шептала она; безжалостная судьба сняла с глаз пелену. Янка прозрела, но было почему-то очень жаль тех прежних дней, когда она ходила в темноте и на ощупь.
— Нет счастья, — повторяла Янка с горечью, и пессимизм женщины, пессимизм сильной натуры целиком завладел ее душой.
Теперь Янка везде видела только зло и подлость.
Как в волшебном фонаре, проходили перед глазами знакомые люди, и она всех без разбора с презрением сбрасывала куда-то на дно, и Владек не составлял исключения: за все время, пока она болела, он лишь один раз удосужился заглянуть к ней. Янка не стала слушать его оправданий и велела немедленно уйти. Теперь она знала его достаточно и впервые поняла, что по-настоящему никогда его не любила.
Ей становилось стыдно и больно при мысли, что она могла пасть так низко, и ради кого!
Таким ничтожным и заурядным казался он ей сейчас. Она не могла себе простить их отношений и мучилась от сознания, что изменить уже ничего не может.
«Как случилось, что он встал на моем пути? — спрашивала Янка, чувствуя себя глубоко униженной. — Я не люблю его!» При этой мысли дрожь брезгливости и отвращения пронизывала все ее существо. Сейчас она не испытывала к нему ничего, кроме ненависти.
И театр много потерял в ее глазах за эти часы размышлений. Янка смотрела на него сквозь призму своих разочарований, памятуя о вечных ссорах и закулисных интригах, о никчемности его служителей.
«Не таким я представляла его прежде!» — вспомнила Янка.
Все стало мелким и серым; всюду открылись низость, хвастовство, ложь. Люди отняли все самое дорогое. Отпало желание царить на сцене.
«Что это? — спрашивала себя Янка. — Что же это такое?»
Перед глазами вставала пестрая, разношерстная толпа зрителей, которым все равно, стоит искусство чего-то или нет. Они приходили развлечься, посмеяться и ценили лишь шутовство и циркачество.
«Что же это? Комедиантство для заработка и увеселения публики».
Сцена напоминала ей арену для клоунов и дрессированных обезьян. Янка чувствовала себя глубоко уязвленной.
«Я хотела быть забавой для толпы… А где же искусство? — мучительно искала Янка ответа. — Что же такое искусство? Идеал? То, чему сотни людей посвящают жизнь? Что это такое, и где оно?» снова задавала себе Янка тревожный вопрос, все отчетливее сознавая, что если это лишь забава, то она не может быть целью.
Литература, поэзия, музыка,
Ей посвящают жизнь, отдают кровь, мечты, ради нее страдают и борются, для нее живут и умирают.
И она представила эту огромную толпу Гжесикевичей, Котлицких, Меценатов в образе властелина, непревзойденного по глупости и низменным устремлениям, который с полунасмешливой и милостивой улыбкой смотрит на людишек, а те играют, читают, творят перед ним, с трепетом ждут похвалы и признания.
Янка представила себе, как огромная человеческая масса мерно колышется без всяких устремлений, но вот появляются люди совсем иные, они прорезают эту флегматичную толпу во всех направлениях, они говорят, вдохновенно поют, указывают ввысь, пытаясь обратить взоры окружающих на звезды, они хотят внести какой-то порядок в хаос движения, прокладывают пути, проникновенно увещевают, заклинают, но толпа либо смеется, либо поддакивает, продолжая топтаться на месте, и наконец выталкивает непрошеных гостей либо топчет их ногами.
«Что это? Зачем? — задавала она себе тревожный вопрос. — Если мы не нужны им, надо их оставить, бросить и жить только для себя и с собою», — рассуждала Янка, но в мыслях снова все путалось, и трудно было понять, как можно жить без людей и стоит ли тогда жить. Голова от подобных раздумий словно раскалывалась на части.
Совинская, которая с материнской заботливостью присматривала за Янкой, прервала ее бред.
— Поезжайте домой, — искренне посоветовала она.
— Не поеду.
— Зачем же так изводить себя? Отдохнете немного, наберетесь сил и снова вернетесь в театр.
— Нет, — ответила Янка тихо.
— Заходила вчера ко мне Недельская.
— Вы с ней знакомы?
— Вовсе нет, дельце у нее тут было. Подлая баба! — прибавила она.
— Может, только слишком скупа, а в общем, женщина порядочная.
— Порядочная! Вы еще узнаете ее порядочность.
— Почему? — спросила Янка без особого интереса. Какое ей теперь было дело до всего этого!
— Скажу только одно — очень уж она вас не любит! Очень!
— Странно, я ведь не сделала ей ничего дурного.
Совинскую будто передернуло, она зло посмотрела на Янку и хотела сказать что-то грубое, но, заметив на ее лице полнейшее равнодушие, оставила девушку в покое и вышла.
А Янка уже думала о Буковце.
«Нет у меня дома, — размышляла она уже без горечи. — Мир широк, есть где поселиться», — утешала она себя, но тут же вспомнила, чт'o Гжесикевич говорил об отце, и съежилась, будто от боли. Тревога — не та, которую человек испытывает от предчувствия недоброго, а та, которая приходит при воспоминании о хорошем и навсегда утраченном, — завладела ее сердцем. То была боль минувшего прошлого, какую испытывают в часы раздумий и раскаяния, воспоминания об умерших.