Компаньонка
Шрифт:
Поэтому они продолжали таиться, даже дома. Понимали, что это может обернуться бедой: если Грета случайно их застанет, она будет непоправимо травмирована. Но, с другой стороны, сейчас она была счастлива, и вполне могла остаться счастливой, так ничего и не узнав. В конце концов, Говард и Эрл как-то выросли, хоть им и врали.
Однако справедливо будет сказать, что счастье Йозефа и Коры было подпорчено годами строгой секретности. Они могли, например, вместе ходить в кино или в театр – как брат и сестра. Но не держаться за руки, не упоминать друг о друге слишком часто. Они могли бы танцевать вместе, и никто
Прости меня, сказал Алан. Прости.
Но она совсем не то имела в виду. Алан был ее лучшим другом, единственным, кому она могла доверить эту тайну. Она его не винила. Наоборот. Она хотела сказать, что понимает его.
– Ты расстроена? Не понравился бранч?
Йозеф слегка погладил ее по щеке. Они сидели на диване в гостиной, занавешенной от солнца. Было время, когда, оказавшись вдвоем, они сразу мчались наверх, в ее или его комнату. Иногда и теперь так бывало. Но чаще им просто хотелось вволю посидеть рядом и поболтать: его рука у нее на бедре, ее голова у него на плече.
Кора улыбнулась Йозефу. Она была расстроена, но пыталась это скрыть. У них слишком мало времени, чтобы жаловаться на бранч у Уиннифред Фитч. Но она все думала о Луизе, все гадала, как она. По правде говоря, даже беспокоилась – наверное, как и раньше, напрасно. Скорее всего, у Луизы все хорошо, и она быстро выскочит замуж за очередного миллионера. И, скорее всего, это Луиза устала от Голливуда, а не наоборот. Весьма возможно. В любом случае, Кора надеялась, что у бывшей подопечной дела обстоят благополучно. Здесь, рядом с Йозефом, на диване, ей впервые пришло в голову: она может гордиться тем, что желает Луизе добра – в отличие от других дам на бранче. И вдруг у нее появилась идея. Просто шальная мысль. Но утреннее смущение и досада вдруг переросли в волнение более приятного свойства. Не обращая внимания на людей, вверх по стене медленно прополз кузнечик.
Кора подняла голову и поправила волосы.
– Мне тут два доктора письмо прислали. – Йозеф заволновался, и она взяла его за руку. – Да нет, не мои доктора. Со мной все в порядке. Это доктор из клуба, знакомый, и еще один доктор, и какой-то неизвестный благотворитель… Они хотят основать в Уичите дом для девушек, которые… в общем, для незамужних беременных. Собирают совет директоров. – Кора посмотрела, как крутится вентилятор на потолке. Ее ладонь в теплой руке Йозефа. Он умел слушать, это помогало принимать решения. – В совете директоров должна быть женщина. Главным образом, сбор средств. – Она улыбнулась. – Они сказали, что им нужна женщина с хорошей репутацией, поэтому они написали мне.
Йозеф слегка сжал ее бедро.
– Хорошая репутация.
Кора сделала вид, что ладонью взбивает свои стриженые кудри.
– Написали только тебе?
– Не знаю. На бранче сегодня никто об этом не упоминал. С другой стороны, незамужние мамочки – тема непопулярная.
Йозеф побарабанил пальцами по ее бедру. Хотя он мылся и чистился, приходя с работы, ногти у него всегда были обведены черным машинным маслом.
– Хочешь этим заняться?
– Не знаю. – Кора глянула на потолок. Времени будет уходить уйма. Но ведь Грета на следующий год уезжает в колледж. Кора уже
Он улыбнулся:
– Мне тоже так казалось.
Она прижалась лбом к его плечу. Конечно. Как она могла забыть. Она редко вспоминала о том, сколько он потерял, как приехал сюда, не имея ничего, кроме дочери, и начал сначала. Он не просто выкарабкался – он достиг большего. Сухой закон в Канзасе по-прежнему действовал, но Йозеф мог бы поехать в Нью-Йорк, да куда угодно, и снова начать варить пиво. Однако теперь ему нравилось работать с самолетами, разгадывать загадки каждой модели, решать технические задачи. Нет, сказал он, пивом я больше заниматься не буду. Если завтра в Канзасе легализуют алкоголь – они понимали, что это маловероятно, но предположим, – он иногда станет заходить в бар выпить пива. В остальном его жизнь не изменится.
Кора подняла голову и посмотрела на Йозефа. Тот откинулся на спинку дивана, подняв тучку пыли.
– Ладно, – сказала Кора, рукой разгоняя пыль.
Доктора, прекрасные люди, собрались назвать свое учреждение «Милосердным домом». Решили, что благотворителям больше понравится это расплывчатое, без уточнений, название. У докторов уже и дом был – некая дама узнала об их намерении и завещала им огромный викторианский особняк, сплошь фронтоны и портики, на двух акрах земли у въезда в город.
– Дом милосердия – это Диккенс какой-то, – сказала Кора, а сама подумала: как Дом призрения для одиноких девочек. Дом для падших женщин.
– Дом Святой Моники? – предложил доктор помоложе. – Она ведь была матерью.
– Слишком по-католически, – возразил доктор постарше. – Простите уж.
Доктор помоложе был католиком.
– Добрый дом? – сказала Кора.
Доктора переглянулись и поморщились.
– Это как-то… – Доктор постарше потряс головой. – Как-то, простите уж, приторно.
– Доброта – это не приторно, – возразила Кора. – Сладость – да. Доброта – нет. – Она посмотрела на обоих. Оба добрые. Но не приторные. – Ведь эта идея в основе всего. Она должна нас вести.
– Какая идея?
Они в ожидании смотрели на нее. Кора задумалась. Ей пришла на ум единственно возможная фраза.
– Ну, что… в основе нравственности всегда лежит сочувствие.
Молодой доктор улыбнулся:
– Кора, вы читали Шопенгауэра?
– Немножко, – улыбнулась в ответ она. – Он ведь нередко бывает прав, да? Но я не уверена насчет Дома сочувствия.
Доктор постарше покачал головой:
– Если мы скажем «сочувствие», люди услышат «чувственность». А мы хотим, чтоб нас поняли правильно. Нет. Так не пойдет.
Собирать деньги на Добрый дом было непросто, особенно в те первые скудные годы. Тогда многие собирали деньги на добрые дела. Как иногда попросту объясняли Коре те, кто ей отказывал, она вырывала кусок у благотворителей, помогавших невинным детям, которые ничем не заслужили страданий. А незамужние матери, как сказала Коре одна из женщин в клубе, сами виноваты.