Конь вороной

Ропшин В.

– Зачем?.. Разве я гулящая девка?.. А что с тобой я гуляю, так не моя в том вина...

– А чья же?

Она молчит. Вот и соперник у меня: Федя.

17 июля

Вреде ходил за Калугу и под Алексином взорвал комиссарский поезд. Он вернулся с добычей: много денег, много бриллиантов и три трофея - пулемет, печать "Губчека" и орден Красного Знамени. Федя доволен: "Была манишка и записная книжка, а теперь и попросить на чаек не грех". Я послал его в Москву за валютою. Валюту я раздам окрестным крестьянам. Они, конечно, зароют ее в лесу.

У палатки Иван Лукич спорит с Вреде. Он курит и говорит:

– Вы

вот думаете, что вы поручик. А поручиков давно уже нет. Были и быльем поросли.

Вреде сердится:

– А вы большевик.

– Ну так что же, что большевик?.. У вас труха в голове: честь, Россия, народ... А мне плевать на ваши идеи. Я беру жизнь как она есть, без прикрас.

– Россия - прикраса?

– Да, и Россия прикраса. Вы не думайте о ней вовсе, а делайте свое дело. Муравейник велик. Мы, муравьи, каждый свою соломинку тащим.

– Вы какую?

– Пока ту же, что вы. А время придет, порознь пойдем.

Вреде насмешливо замечает:

– Вы, разумеется, в Коминтерн?

– Не в Коминтерн, Коминтерн лавочка. В Коминтерне канальи... Я хутор куплю. А вы... Вы из бывших людей. Слопают вас.

– Кто слопает?

– Да такие, как я.

Вреде обиделся и уходит. В знойном воздухе предчувствуется гроза. Жалобно, скучая без Феди, повизгивает Каштанка.

18 июля

Иван Лукич опять спорит с Вреде. Я слышу его семинарский бас:

– Белые просто дрянь. И пора вам, ваше благородие, это понять.

Вреде как всегда горячится:

– Белые дрянь? Превосходно... Но почему? Потому, что грабили, расстреливали, пороли? А зеленые? Разве не грабят?.. Вот я ограбил поезд. Не порют?.. Вот вы выпороли вчера Каплюгу. За что?.. За пьянство. Разве за пьянство можно пороть?.. Не расстреливают?.. Да, конечно, потому что жгут на кострах... Почему же вы ругаете белых?

– Я не ругаю. Я говорю, что они мертвецы, что от них трупом воняет: его высочествами да золотопогонными генералами. А зеленые дело другое. Зеленые строят новую жизнь.

– Совдепскую?

– Нет, свою. Ну, а если даже совдепскую? Чем совдеп хуже земской управы?..

Длится нудный, нескончаемый спор. О чем они спорят?.. Белые мертвецы, но и зеленые не ангелы божии, но и красные повапленные гроба. Новая жизнь?.. Она строится где-то. Но где? Но кем? Но какая?.. Где всадник с мерой в руке?..

19 июля

Я сегодня не могу уснуть. Затрепетал в орешнике ветер. Задрожала и заколыхалась палатка. Загудел вершиною клен. Потом все умолкло. Но вот разверзлись, как уголь, черные небеса. Бледным пламенем опоясался лес, и еще темнее стало в чаще. И сейчас же грозно загрохотали раскаты, и сильно и мягко застучал теплый дождь. Из темноты вышел Егоров:

– Илья-пророк, батюшка, колесницей грохочет. За Иудой гоняется в облаках.

– Почему за Иудой?

– А как же? Знать, Иуда снова из ада бежал. Вот господь за ним и посылает Илью. Уж Илья ему спуску не даст.

Он крестится двуперстным крестом и долго молчит. Потом зевает.

– Дождик-то, дождик... Эка, прости господи, благодать!

Я говорю:

– А Синицын?

– Что ж Синицын?.. Синицын без покаяния помер. Теперь с Иудой, в аду.

20 июля

Мокеич - старый "бандит", четыре года скрывающийся в лесу. Я послал его на разведку. Он был во Ржеве и в Вязьме. В Вязьме его поймали, но он бежал из "Чека". У него "карточка" в синяках,

на спине фиолетовые рубцы и один из пальцев отрублен. Его "выспрашивали", как он говорит. Он докладывает, что красные готовятся к наступлению. Вот уж поистине, стрелять из пушек по воробьям. Нас двадцать семь человек. Правда, нас завтра может быть несколько тысяч. Но несколько тысяч крестьян не войско. Но из нашей, тлеющей искры не возгорится бурное пламя, не разольется всероссийский пожар. "Старики" находят, что следует "покедова что" обождать. Я ждать не хочу, но против рожна не попрешь.

Мокеича лечит Егоров. Он поит его самогонкой и растирает рубцы "целебной травой". Мокеич охает. Он клянется, что отрубит не один, а сто один палец... Он принес московскую прокламацию. В ней сказано: "В Ржевском уезде бесчинствует шайка бандитов, наемников Антанты и белогвардейцев. Товарищи, Республика в опасности! Товарищи, все на борьбу с бандитизмом! Да здравствует РСФСР!.." Я читаю вслух это воззвание. Егоров слушает и плюет:

– И не выговоришь: "Ресефесер"... Чего таиться? Говорили бы, дьяволы, прямо: Антихрист.

21 июля

Груша нашла портрет Ольги. Ольга в белом кружевном платье стоит под зонтиком на дорожке. Я люблю этот домашний, такой простой и такой похожий портрет. Это - Сокольники. Это - невозвратимые дни.

– Она кто же будет тебе? Сестра?

– Нет, Груша, у меня нет сестры.

– Значит, невеста?..
– Она вспыхнула. По лицу пробежала тень. Невеста иль не невеста, а что барыня, так видать... Куда уж мне, коровнице, с ней тягаться?..

– Груша...

– Верно, в хоромах живет, золотые наряды носит, серебряными каблучками стучит...

– Груша, молчи...

– Знаю я... Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню... Эх, барин, ведь так?..

Что могу я ответить? Я молчу. Она разгадала мое молчание:

– Стало быть, скучаешь о ней...
– И вдруг говорит очень тихо: - Ну что ж... Уж такая, видно, моя судьба...

22 июля

Груша запыхалась - бегом бежала от самых Столбцов:

– Каратели пришли... С пулеметами... Человек полтораста...

– Чон?

– Да... Старика Кузьму - помнишь, у которого те трое стояли, - сейчас к Иисусу, разложили, стали плетьми пороть. Порют, а он "Отче наш" читает... Начальник ихний как заорет на него: "Чего молишься, старый хрыч?.. Сознавайся..." Отпороли. Кузьма дотащился домой, на полати залег и сына позвал, Мишутку. "Мишутка, - говорит, - это ничего, что выпороли меня, пущай и совсем запорют, а ты винтовку бери, бей их, бесов. Убьют тебя, Серега пойдет". А каратели - шасть по дворам, коров, овец, лошадей, даже собак считают, оружия ищут, все допытываются, кто тех гадов убил. Стон на деревне стоит. Сказывают, всех стариков пороть будут, а молодых так в Сибирь ушлют... Господи, неужто погибнем, как мухи?..

Ее глаза горят сухим блеском. Губы сжаты. Она с тревогой ждет моего ответа... Она знает его заранее.

– Груша, жди меня ночью у Салопихинского ключа.

Она поняла. Она обрадовалась и шепчет:

– Бей их. Бей... Чтобы ни один живым не ушел, чтобы поколеть им всем, окаянным...

23 июля

Я отобрал пятнадцать самых надежных "бандитов" и разделил их на два отряда. Одним командую я, другим Вреде. Я пройду в Столбцы от Салопихинского ключа, Вреде - с большой дороги. В 2 часа ночи мы выступаем.