Конь вороной

Ропшин В.

– Почему надо?

Он нахмурился.

– Я поверил им, как дурак... А они все наврали. Подлецы. Никому жить не дают. В свой карман норовят, - и только.

9 июля

Груша приходит ночью - босыми ногами пробирается по тропинкам. Меня волнует блеск ее глаз. Меня волнует ее молодое тело. В ней избыток неистраченных сил, неутолимая, почти звериная жажда. Покоем дышит земля. Тихо светится Млечный Путь. Спят, как дети, "бандиты". А в нас - палящий огонь.

Но Груша чужая. Мне чужд ее наивный язык: "Касатик... Соколик..." Я вспоминаю Ольгу. И мне кажется, что

это не Груша, а Ольга обнимает меня, что это не Груша, а Ольга ищет моего поцелуя. Ольга... Где дно колодца, разделившего нас?

10 июля

"И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение. Такое землетрясение! Так великое!.." Но гармоники "наяривают" малиновым звоном, и парни горланят разухабистые частушки; но у околицы дерутся беловолосые, конечно, вшивые мальчуганы; но курится самогонка; но потрескивает и каплет смолой лучина; но матерная ругань висит топором. Те же расковырянные поля, те же неезженные проселки. А главное, там же "зимуют раки". Над этими "раками" я бьюсь давно и бесплодно... Где "молнии, громы и голоса"? Их нет. Есть вседержавная, всемужицкая, всероссийская порка, та самая, какая была при царе. И из-за этого пролились моря крови?..

Отец Груши, Степан Егорыч, "середняк" - прежде зажиточный, а теперь полуразоренный крестьянин. Я спросил его, почему деревня не поддержала "белых"? Он задумался:

– Многоуважаемый, как бы это тебе получше растолковать? Тут не только в баловстве дело. Ты вот что пойми. Я гол как сокол, и у меня паутина над образами. Зато сам себе барин. А придут генералы, может быть, и я разживусь, да не хозяином в своей хате, а холуем на барском дворе. Вот то-то оно и есть.

– Но ведь тебя по-прежнему порют?

– Порют. Да кто порет-то? Ведь свои. Свой брат, фабричный или мужик... Мы их, гадов, небось одолеем. А бар, пожалуй, не одолеть...

Не в помещичьей ли усадьбе "зимуют раки"?

11 июля

Иван Лукич ходил к Духовщине. Он докладывает:

– Я вошел и говорю: "Товарищи, руки вверх!" Мужики попадали на колени, а заведующий ключи мне сует. "Вот ключи, господин атаман..." Я приказал выбрасывать товар за окно: ситец, гвозди, кожу, подошвы. Потом говорю мужикам: "Бери, ребята... Все ваше". Они не верят: боятся. Я одному дал по шее: "Бери, дубина... Дарю". Стали расхватывать, подводы грузить. А заведующий, партийный работник, стоял-стоял, да как бросит шапку на пол: "Эх, елки зеленые, чем я хуже других?" И тоже стал подводу грузить. Коммунисты?.. Знаю я их. Все они таковы.

Он принес миллиард советских рублей. Я положил их в денежный ящик. У ящика часовой. Я опасаюсь "бандитов". Недоглядишь, у своих украдут. Я мог бы тоже сказать: "Зеленые? Знаю я их... Все они таковы".

12 июля

Груша мне говорит:

– А когда Ржев будешь брать?

– Ржев?

– Ну да. Ведь не век же на печи прохлаждаться...

– На печи?..

Она смеется.

– Чем не печь? Живете, как в раю у Христа. Все у вас есть: и лошади, и коровы, и овцы, и самогонка. Кушаете, как баре, на скатертях. Отдыхаете, как купчихи, на шубах... Ишь как этот одноглазый отъелся...

– Федя?

–

Ну да, который вешатель твой.

– А тебе, Груша, завидно?

– Не завидно, а православные ждут.

– Ждут чего?

– Когда на Москву пойдешь.

Я смотрю на нее. Вот она рядом со мной, босоногая, в розовой кофте. В черных глазах ни тени смущения: надо идти на Москву.

– А почему мужики не идут?

– Силы их нету.

– Ну и у нас ее нет.

– У тебя?.. У тебя силы нет?..

Она хочет и не умеет сказать. Она верит: для нее со мной все возможно. Ведь судьба "назначила меня к бою".

13 июля

Я к вечеру возвращаюсь в лагерь. Садится солнце, в лесу сгущается мрак. Издали доносятся голоса. На поляне, под "акулькиным" кленом, костер. Толпятся "бандиты". Полыхают красные языки.

– Егоров!

Он подбрасывает поленьев в огонь. Потом не торопясь подходит ко мне.

– В чем дело, Егоров?

– Товарища провокатора жгем.

– Что?..

Я взглянул. Я только теперь заметил, что у клена стоит человек. Он привязан. Я узнаю Синицына, крестьянина из Можар. Сквозь дым белеются голые плечи. Торчит взлохмаченная, черная, закинутая вверх борода.

– Мерзавцы!

– Никак нет, господин полковник. Что же с ним, с окаянным, делать? Запороть, так время уйдет. Повесить, так людям зазорно будет... Вот и жгем помаленьку.

Я отвернулся. Я ушел без оглядки в поле. Уходя, я услышал:

– Бороду, Федя, бороду ему подпали.

14 июля

Федя любит животных. Он с любовью ухаживает за лошадьми, с любовью доит коров. "Бессловесная тварь" ему друг. Он подобрал в деревне щенка, Каштанку, и за пазухой отнес его в лагерь. Щенок крохотный, белый, с желтыми подпалинами и брюхом. Он неуклюже ползает по траве и тычется носом в Федин сапог. Федя, как нянька, берет его на колени. Он вычесывает блох своим гребешком и, вычесав, с мылом моет его. Тихо и знойно. Федя поет по-лесному, по-псковски:

Как на горке, на горы,

Там дяруцця комары,

Два дяруцця,

Два смяюцця,

Два убитыи ляжаць...

15 июля

Меня разбудил летний дождь. Светает. По лесу идет тихий шорох. Все влажно. Все хмуро. Я встаю. У палатки спит часовой. Спят вповалку и остальные "бандиты". Им "кап што"... Они давно не знают тревог. Я вдыхаю запах дождя. Я радуюсь его невнятному шуму. Я пью густой и прохладный воздух. В забытье впадает душа. И вот опять - нет лагеря, нет меня, нет "бандитов", нет леса. Есть вечная и единая, благословенная, жизнь. И где-то есть Ольга.

16 июля

Груша закрыла руками лицо и хохочет. Трясутся плечи, волнуется высокая грудь. Я спрашиваю:

– Груша, чего?

Она захлебывается от смеха.

– Вот уморушка... Вот так умора... Вешатель-то твой, Федя Мошенкин этот...

– Ну?

– Кандибобером ходит... Аграфеной Степановной величает, ленту мне давеча подарил... А сегодня пристал, серебряный целковый сует. А я его раз по щекам... Так и покатился, сердечный.

– Груша, зачем?

Она перестала смеяться и строго смотрит мне прямо в глаза: