Конь вороной
Шрифт:
18 ноября
Березина оледенела. Сверкает звонкий, голубоватый лед. Выше, вверх по течению, широкая полынья - говорливые и резвые струи. Садясь на задние ноги, ощупью спускается с крутизны Голубка. У реки она нюхает воздух и пятится в испуге назад. Но я поднимаю хлыст. Она храпит и делает быстрый скачок.
Выехав на луговой берег, я обернулся. Веселою вереницей переправляется полк. Уланы в желтых кубанках, в серых шинелях до шпор и с винтовками за плечами осторожно ведут некованых лошадей. Впереди трубач Барабошка, тот самый, которого я спросил о Жгуне. Его лошадь скользит и падает на колени.
Полк собирается на лугу. Я выстраиваю его походной колонной. Раздается беззаботная песня. Уланы поют "Олега".
19 ноября
Федя подает мне бинокль.
– Вот они, господин полковник.
Я вижу: в сизой мгле колышутся тени. Их много. Они двигаются по Бобруйскому тракту. Это красные. Неужели они принимают нас за своих?
– В атаку! В карьер!
Засвистел и резнул лицо воздух, напряглась и выбросилась вперед Голубка. Низко наклонясь к луке, я обнажил саблю. Справа и слева быстрый топот копыт, короткие вскрики и выстрелы, - не щелканье ли бичей? Как во сне промелькнул Егоров. Взвизгнуло острое лезвие, что-то охнуло и что-то упало. Я пришел в себя, когда окончился бой. И когда я пришел в себя, я заметил, что к далекому лесу, по вспаханной и мерзлой земле, спотыкаясь бежит человек. Он бежал без винтовки, закрывая руками затылок. За ним тяжелым галопом скакал один из наших улан. Я узнал взводного Жеребцова. Я опять пустил Голубку в карьер.
Я догнал их уже на опушке. Блеснула сабля, очертила звенящий круг. Красноармеец, пригнувшись, бросился в ельник. Я взглянул на него, на этого русского в шлеме с красной звездой мужика, и мною овладело незнакомое чувство. Я крикнул:
– Опусти руку!
Жеребцов злобно, всем телом, повернулся ко мне.
– Опусти! А ты... А ты, еловая голова, иди за мною...
Красноармеец сперва не понял. Потом поднял испуганные глаза. Потом, крестясь, и путаясь, и снова крестясь, забормотал невнятной скороговоркой:
– Вот спасибо... Вот так спасибо... Вот так уж на самом деле спасибо...
20 ноября
"Не убий!".. Когда-то эти слова пронзили меня копьем. Теперь... Теперь они мне кажутся ложью. "Не убий", но все убивают вокруг. Льется "клюквенный сок", затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает. Хищный зверь убьет, когда голод измучит его, человек - от усталости, от лени, от скуки. Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях завета?.. Какой кощунственный балаган!
21 ноября
Мы с боями идем вперед. Вчера мы два раза ходили в атаку. Ранен командир первого эскадрона, ранено человек десять улан, и убит трубач Барабошка. Он был тоже "скобарь", земляк Егорова, заклятый враг коммунистов. Он всегда был доволен, даже когда нечего было есть, даже когда люди от усталости засыпали на седлах. "Тяжело,
Мы похоронили Барабошку в лесу. Уланы наскоро пропели "вечную память" и поставили березовый крест. Когда стукнул последний ком глины, Федя, нахмурясь, сказал:
– Жил грешно и умер смешно.
– Почему смешно, Федя?
– Да ведь не от чужой, а от русской пули.
22 ноября
Ночью меня разбудил Федя.
– Вставайте, господин полковник, вставайте!
– В чем дело?
– Уже "ура!" кричат, господин полковник...
Я мало верю в ночные атаки. Но делать нечего: я нехотя одеваюсь. На улице тьма. Ни зги. Настойчиво стучат у околицы пулеметы. Больше ни звука. Я спрашиваю:
– Кто же кричит "ура!"?
– Виноват, господин полковник.
Федя не трус, но не лучше труса. У него испорченное воображение. Ему мерещится то, чего нет. Замечает ли он то, что есть?.. Ему стыдно. Он говорит:
– Ведь так и лезут с одиннадцати часов...
Пусть "лезут"... Я захожу посмотреть Голубку. Она почувствовала меня и обернулась в темном сарае - сверкнула скошенным глазом. Я ласкаю ее упругую грудь, ее гибкую шею. Она просит сахара - ищет горячими губами ладонь. Но сахара нет. Все еще стучат пулеметы. За моей спиной покорно вздыхает Федя.
24 ноября
Разве это война? Красные сдаются почти без боя. Вчера мы взяли батарею - четыре орудия, сегодня два пехотных полка. Федя хвалится: "Так и ставку ихнюю голыми руками возьмем". Егоров останавливает его: "Не мели. Воля божья... О себе пекись... Как бы не забрали тебя..." Но я спокоен: Федю не заберут.
Холодно. Свищет ветер. Воет и разыгрывается метель. Вреде выстроил пленных в поле. Он командует:
– Смирно!
Восемьсот одетых в военную форму крестьян впиваются мне в лицо. У всех один и тот же, напряженный и недоверчивый, взгляд. Они озябли, держат руки по швам и готовятся к смерти. Федя спрашивает:
– Прикажете тачанки подать?..
Тачанки... Нет, я не расстрелял никого. Я предложил желающим вернуться в Бобруйск, желающим записаться к нам. И я сказал, что каждый волен идти домой.
Они не поняли. Кружилась снежная пыль, таяла и забивалась за воротник. Я ушел. Они все еще ждали. Ждали чего? Тачанок?..
25 ноября
К пленным я послал Егорова и "мужичонков" из Бухчи. Я не знаю, о чем они говорили. Вероятно, опять о панах, о земле, о подводах, о генералах. Но к вечеру у нас составился новый добровольческий полк - 1-й партизанский, пехотный. И теперь во мне живет звериное чувство: я хочу драться. Драться, даже если нельзя победить.
26 ноября
Я люблю Ольгу. Любит ли Ольга меня? Я впервые задаю себе этот вопрос. Там, в Москве, я знал, что она не может меня не любить. Какая женщина устоит против любви? Какая женщина не истомится и не взволнуется страстью? Чье сердце выдержит самоубийственный поединок?.. Но ведь теперь между нами даже не бездна, а колодец ее. Колодец бедствий, тревог, несчастий и поражений. Не тюрьма и не Лубянка страшны. Я сожгу тюрьму и взорву Лубянку... Страшна неразделенная жизнь.
27 ноября