Коридор

Плотников Александр Анатольевич

Карла почему-то совершенно не тревожила эта загадочность, подсознательно даже разжигая какой-то странный интерес к тому, что же будет дальше. Не в силах что-либо рассмотреть, он повернулся спиной к нежданному гостю, делая вид, что продолжает любоваться ночным небом.

Сзади послышались тихие шаги. Они были очень осторожными, почти беззвучными, словно у кошки, охотящейся за голубем, неторопливо и грациозно передвигающей лапками. Шаги остановились, и теплые, нежные руки легли ему на плечи, медленно опускаясь на грудь. – «Это, наверное, и есть второй

сюрприз, о котором упоминал доктор. Никогда бы не подумал, что его слова сбудутся буквально».

Мягко прижавшись всем телом, ночная гостья повалила его на кровать, вскоре положив на обе лопатки. Он же в свою очередь совершенно не сопротивлялся этому «насилию». Сладкое предчувствие эйфории пьянило голову, расслабляя тело и погружая в мягкое чувство приближающегося блаженства.

– Как же я по тебе скучала.

– Я тоже.

Указательный пальчик лег ему на губы.

– Больше никаких слов.

Ее распущенные волосы накрыли их шатром, скрывая поцелуй от любопытной луны. Все это было так пьяняще, что на мгновение ему даже не поверилось в реальность происходящего. Но блеск огромных карих глаз быстро вернул к приятной действительности.

* * *

8 мая 2004 года.

Санкт-Петербург,квартира Андрея Коваленко

Негромкий стук нисколько не привлек внимания хозяина комнаты. Тогда, не дождавшись ответа, Тимофеевич, слегка приоткрыв дверь, как обычно просунул голову в дверной проем. Быстро пробежав глазами по комнате, он отыскал «жертву», которая, не обращая ни малейшего внимания на беспардонное вторжение, сидела на полу перед телевизором и внимательно смотрела черно– белую хронику Второй мировой войны.

– Опять ты с утра до ночи свою «Дискаверю» смотришь, – с присущим всем старикам упреком проворчал он. – И не жалко тебе здоровье-то свое гробить. Скоро будешь таким, как я…

Старик было потянулся к очкам, висящим на шее, но, видя, что «жертва» на него никак не реагирует, на секунду задумавшись, предпринял «обходной маневр».

– Андрейка, Андрейка-воробейка, – с наслаждением произнес он, предвкушая в скором времени бурный всплеск эмоций от хозяина имени, который на слух не переносил, когда к нему так обращались.

Но к еще большему удивлению старика, «жертва» продолжала его игнорировать, неотрывно пялясь в телевизор и совершенно не обращая внимания на «запрещенный прием», используемый хитрецом.

Тимофеевич уже перестал улыбаться и, стоя в дверном проеме, озадаченно потирал затылок, пытаясь понять, куда подевалась бесшабашность его соседа.

– Слушай, Андрюха, ты часом не заболел? А то вон уже какую неделю ходишь как чумной. Сам на себя не похож.

В этот момент природная стихия, сжалившись над стариком, пришла на помощь. Сильный порыв ветра распахнул на кухне форточку, с грохотом обрушив оконную раму о стену. Запах жареной

картошки с чесночком и еще чем-то, коварно распространяясь по квартире, ворвался в комнату Андрея, а так как он и сам позабыл, когда в последний раз ел, то реакция была незамедлительной.

– Так вот в чем дело, – произнес старик. Еще раз хитро улыбнувшись, он взял его под руку и повел на кухню. – Завтра такой день, надо бы по сто грамм спрыснуть.

Определенно догадываясь, что ста граммами дело не обойдется, Андрей, тем не менее, был вынужден подчиниться «протестам » своего голодного желудка. Для него до сих пор так и оставалось загадкой, почему русские называют «ста граммами» емкость вместительностью в пол-литра и больше. – «Что же у них тогда «пол-литра»?»

– А какой завтра день? – вдруг спросил он, продолжая как загипнотизированный плестись за Тимофеевичем.

– Ну, ты даешь. Девятое мая. День победы, – старик заботливо усадил гостя за стол, в центре которого, между тарелок с домашней консервацией и жареной печенкой, стояла огромная сковорода, издающая тот «завораживающий» запах, что притянул его сюда.

– Если ты еще спросишь, чьей победы, – перед носом Андрея нарисовался пудовый кулак Тимофеевича, – то я тебе с удовольствием все разъясню.

Но у него уже давно не было никакого желания еще о чем-то спрашивать. Внимательно следя за тем, как старик, половиня сковородку надвое, раскладывает по тарелкам «порции по-русски», он еле сдерживал слюну.

– Погодь, – остановил его старик, – не превращай закуску в еду. Сначала тост.

От души налив по полстакана чего-то непонятно-бурого из литровой металлической фляги, Тимофеевич протянул Андрею его порцию.

– Ну, давай. За красный флаг над Пентагоном!!! – выразительно произнес он, вставая из-за стола.

– А что это? – с удивлением разглядывая содержимое стакана, спросил Андрей.

– «Бурбон», – с хитринкой улыбаясь, произнес старик, гадая, когда же тот, наконец, закончит «валять Ваньку». – Как ты его называешь.

– Я вообще-то «бурбон» не пью. Только вино. Белое. Но…– Его взгляд натолкнулся на Тимофеевича, походившего сейчас на героя агитационного плаката геббельсовской пропаганды – «Большевистская угроза шагает по Европе». После чего, быстро пересмотрев свою точку зрения, мигом осушил содержимое стакана.

Внимательно проследив, пока гость не выпьет все до дна, старик последовал его примеру, одним залпом осушив стакан. Ядреный самогон быстро разлился по всему организму, моментально преображая вечер, наполняя его теплотой и уютом.

После второго тоста Андрей уже совершенно по-другому смотрел на этого чудаковатого старика. Откуда-то повеяло теплым добродушием, которое раньше по отношению к нему не замечалось, и это восхищение открытостью русского характера. Он даже попытался вспомнить что-то о «русской душе», что когда-то, до войны, проходил в школе. Вот только никак не мог вспомнить. То ли она была непонятной, то ли загадочной? Но это было уже и не важно.