Коридор
Шрифт:
– Ну что, по третьей? Чтобы не скисла, – разливая по стаканам «бурбон», спросил Тимофеевич.
– По тре-тией.
– Э, брат. Да ты, я смотрю, уже окосел. А ну ешь, давай.
Старик, засуетившись, стал заботливо накладывать добавку в тарелку Андрея. И лишь когда тот изрядно разбавил алкоголь едой, снова поднял стакан.
– Выпьем же за тех, кто не дожил до этого светлого дня. И чтоб такого больше никогда не повторилось.
Выпив до дна, Андрей снова уткнулся в тарелку, энергично и без церемоний расправляясь с содержимым. Тимофеевич между тем, прибавив звук в маленьком черно-белом телевизоре, прикурил
– На этом сегодняшний выпуск «Страна и Мир» подошел к концу. Для вас в этот вечер работали Антон Хреков и Юлия Бордовских. Дальше в вечернем эфире нашего канала смотрите фильм Федора…
– А это все ваше? – оторвал старика от просмотра своим вопросом Андрей.
– Что?
Тот кивнул в сторону гирлянды наград на пиджаке парадно-выходного костюма, болтающегося на ручке злосчастной форточки.
– Нет, ветром задуло, – недовольно буркнул дед. – Ты что, стервец, издеваться надо мной сегодня удумал?
– Вовсе нет, просто я хотел узнать, за что вы их получили?
Старик, полностью уверенный в том, что молодой оболтус морочит ему голову, еще раз зыркнув глазами, демонстративно отвернулся к телевизору.
– Не-е. Я серьезно.
– Да ладно тебе. Я об этом, наверное, уже раз триста рассказывал.
– Расскажите триста первый.
– Тебе и вправду интересно?
В последнее время ему так редко удавалось поговорить по душам, что он рад был любому слушателю. С каждым днем людей все меньше интересовало то, что было в далекие годы его юности, а в себе это носить иногда становилось просто невыносимо.
– «Отечественной войны» – за Курскую. «Славу» – за Будапешт. А «Звездочку», – он махнул на орден «Красной звезды»,
– за первого сбитого фрица.
– Вы, что, сбили немецкий самолет?
– А то ты не знаешь? – старик по-прежнему с недоверием посматривал на Андрея, недоумевая, отчего это у него вдруг проснулся интерес к его россказням. Но после выпитого воспоминания сами вереницей потянулись из прошлого, и теперь их было уже не остановить. Поэтому, еще немного помедлив, скорее, ради приличия, он неторопливо начал свой рассказ.
– Это было в конце декабря 42-го года. Под Вязьмой. Мне тогда только 16 стукнуло. Я ж приписал себе в военкомате пару годков, чтоб на фронт взяли. Тут-то и началась «веселая жизнь».
– «Так он, получается, 26-го года рождения», – быстро прикинул в уме Андрей, – «на пять лет моложе меня». – Последняя мысль показалась ему до ужаса нелепой, особенно на фоне глубоких морщин старика.
– Шли мы, значит, бомбить переправу. Как сейчас помню, это был мой третий вылет.
– Постойте, это не ту переправу, что в 20 километрах северо– западней города?
– Да шут с тобой, – громко смеясь и хлопая себя по коленям, прогоготал старик,– я же был всего лишь стрелком-радистом, а не штурманцем.
– Ну, так вот. Отбомбились мы тогда хорошо, наша «Пешка» [11] разнесла переправу к чертям собачьим, отправив кучу немцев на дно речное, – на секунду отвлекшись, Тимофеевич затушил окурок.
– И тут на обратном пути нам на хвост пара «Мессеров» села. А нас-то всего четверо было, да без прикрытия. А вокруг ночь ясная, да ни облачка. Ну, мы в кучу сбились, и тут началось.
11
Пе-2 –
По мере углубления рассказа старика у Андрея все больше пропадал аппетит.
– Когда он остался один, мы как раз пересекли линию фронта. «Тройка» с дымящимся правым пошла на вынужденную. Сели, кстати сказать, чин-чинарем. В аккурат на поле, рядом с медсанбатом. Так что их тут же и подлечили, – старик, довольно хихикнув, похлопал себя по шее.
– А этот второй гад, возьми, да и к нам привяжись. Раз прошел, промазал. Второй раз очередь дал в сантиметрах двадцати от хвоста. Ну, тут наш командир кричит мне: «Слушай, Воробей»
– это они меня так за «молчаливость» прозвали. Ну, так вот, он мне и кричит – «Слушай, Воробей, если ты гада на третьем разе не…», – Тимофеевич поднял ладони на уровне лица и что есть силы хлопнул, – «то к земле пойдешь экстренным рейсом без парашюта». Шутил он, конечно, чтоб подбодрить меня. Он у нас был мужик справедливый, без причины никогда.
– Ну и вот, заходит он к нам в хвост с третьего разу. Дал я одну очередь издалека. Мимо. Дал вторую. Опять мимо. И тут в его глупую голову пришла идея сблизи пальнуть. Начал он маневры эти, понимаешь, делать, – Тимофеевич вертя над столом ладонью, стал изображать бочку, – чтобы скорость, значит, погасить. Но он, дурень, что-то там не подрассчитал. И вышел, понимаешь, из-под нашего хвоста в метрах пятидесяти, крышей вниз. Тут штурман Серега, царствие ему небесное, как закричит: «Воробей, Воробей, а ну всади ему длиннючую!». Ну, я и полоснул по нему из ШКАСа, расписавшись на двигуне. Немец вниз и сбоку под нами прошел. Я на него, а он на меня. Глаза, я тебе скажу, у него были, как те блюдца, – старик, схватив со стола первую попавшуюся под руку глубокую тарелку, наглядно продемонстрировал диаметр зрачков немецкого пилота. – Да и не удивительно, под нами ж наша земля, а движок у него дымит, как труба паровоза.
– А что с ним дальше стало? С этим сбитым пилотом?
– Да шут его знает. Выпрыгнул с парашютом, а там… – старик многозначительно развел руками. – Если к нашим попал, то шлепнули, наверное. Тогда с немцем особо не церемонились.
Гигантская волна неконтролируемой ярости, резко накатив, завладела опьяненным разумом Андрея. Табурет, на котором он сидел, с шумом упал на кафельный пол кухни, разнося грохот по всей квартире.
– Слушай ты. Старый Иван. – гневно выпалил он, запнувшись на полуслове. В его правой руке опасно поблескивал здоровенный кухонный нож.
– Для кого Иван. А для кого Иван Тимофеевич, – заикаясь, пробубнил старик, не понимая причину неадекватной реакции своего нормального до недавних пор соседа.
Медленно встав со стула, он наощупь вооружился первым, что попалось под руку, и отступил к холодильнику. Глядя на Тимофеевича с увесистой сковородой в руке, Андрей понемногу стал выходить из кратковременного помутнения, вызванного алкоголем и воспоминаниями о войне, которые преследовали его даже здесь, не давая ни на минуту забыть, кто он такой и откуда.