Король снов
Шрифт:
Когда Септах Мелайн возвратился из Лабиринта, она фехтовала почти так же хорошо, как Аудхари, и заметно лучше всех остальных учеников мастера. Септах Мелайн заметил это сразу, при первой же встрече с группой после перерыва. А когда девушка, заметно робея, подошла к нему с просьбой о дополнительных индивидуальных занятиях, он согласился без колебаний.
Они занимались по часу через два дня на третий. Он был терпелив и мягок с нею. и снисходителен к ошибкам, которые она неизбежно допускала.
— Нет, — останавливал он ее, — не так Вот так. Смотрите
Их рапиры столкнулись. Его клинок легко и как бы небрежно прокрутился вокруг ее оружия и легко дотронулся до середины груди девушки. Если бы бой происходил всерьез, то он мог бы убивать ее по пять раз за минуту. Ни разу ей не удалось пробить оборону учителя. Впрочем, она и не надеялась на это. Он был идеальным, лишенным слабостей мастером. Никто и никогда не смог бы коснуться его.
— Ну! — предупреждал он ее. — Смотрите! Смотрите! Смотрите! Ап!
Она упорно стремилась научиться останавливать время, превратить его плавное движение в череду прерывистых прыжков, чтобы получить возможность воспользоваться промежутком между одной долей мгновения и следующей и наконец-то прикоснуться к учителю острием клинка, и порой ей почти удавалось это сделать. Но он все равно всегда уклонялся от ее атаки, а затем всегда следовало это изумляющее своей мнимой легкостью нападение, при которой ей всегда казалось, что Септах Мелайн делает одновременно два контрвыпада с двух сторон. Такому напору девушка не могла противопоставить никакой защиты.
Она любила заниматься с ним. Она любила его самого любовью, не имевшей никакого отношения к половому влечению. Ей было семнадцать, а ему… Сколько? Пятьдесят? Пятьдесят пять? Все равно — он был стар, очень стар, хотя все еще оставался весьма видным, чрезвычайно изящным и удивительно красивым мужчиной. Но он нисколько не интересовался женщинами — так говорили абсолютно все. Нет, он не был женоненавистником, он прекрасно воспринимал женщин как друзей, и его часто видели в женском обществе. Все это вполне устраивало Келтрин. В этот период своей жизни она хотела от мужчин только дружбы, и ничего больше. А Септах Мелайн был бы, пожалуй, лучшим из друзей.
Он был очаровательным, остроумным, веселым человеком. Он был мудр: разве лорд Престимион не сделал его Верховным канцлером царства? Его считали непревзойденным знатоком вин, он прекрасно разбирался в музыке, поэзии и живописи, а по богатству гардероба с ним не мог сравниться ни один человек в Замке, включая самого короналя. И конечно, он был лучшим фехтовальщиком мира. Даже те, кто считал фехтование бессмысленным времяпрепровождением, восхищались мастерством Септаха Мелайна, любовались его плавными, изящными движениями; ведь всегда должен быть кто-то, достойный восхищения за то, что превосходит всех остальных в каком бы то ни было деле.
К тому же Септах Мелайн был всеми любим за свое спокойствие, доброту и скромность — он был очень скромен, конечно в той степени,
В целом его можно было считать образцом счастливейшего человека, имеющего завидную судьбу. Но, узнавая его лучше, Келтрин начала задаваться вопросом, не гнездилась ли где-то в глубине его души тайная печаль, которую он упорно старался скрыть от всех окружающих. Несомненно, ему чрезвычайно не хотелось стареть — ему, такому изумительному атлету, такому красавцу. Возможно, он втайне ощущал себя одиноким. И возможно, мечтал о том, чтобы среди пятнадцати миллиардов жителей гигантской планеты нашелся хотя бы один, с кем он смог бы сойтись на равных на турнирной арене.
На третью неделю их индивидуальных занятий, после того, как она выполнила особенно удачную серию оборонительных движений и контратак, Септах Мелайн внезапно откинул маску и сказал, глядя на нее с высоты своего роста:
— Госпожа, это было просто прекрасно. Я еще не видел никого, кто прогрессировал бы с такой скоростью, как вы. Жаль, что нам очень скоро придется прекратить занятия.
Он не смог бы ударить ее больнее, даже если бы ткнул прямо в горло острием рапиры.
— Прекратить? — дрожащим голосом повторила она.
— Вскоре в Замок на церемонию коронации лорда Деккерета прибудет понтифекс, а сразу после этого начнутся изменения в правительстве. Лорд Деккерет назначит другого Верховного канцлера. Я думаю, что им станет Теотас, брат Престимиона. Что касается меня, то Престимион попросил меня остаться у него на службе, теперь в должности главного спикера понтифекса. А это, естественно, означает, что я должен буду покинуть Замок и переехать в Лабиринт.
У Келтрин перехватило дыхание.
— В Лабиринт… — пробормотала она. — О, Септах Мелайн, как это ужасно!
Тот изящно пожал плечами.
— Ну что вы, я думаю, что там вовсе не так плохо, как принято считать. Там есть приличные портные и несколько очень достойных ресторанов. Да и Престимион не собирается стать одним из тех понтифексов-затворников, которые зарываются на дно этой ямы и не показываются на свет до конца жизни. Он говорил мне, что его двору предстоят многочисленные путешествия. Думаю, что он будет мотаться вверх и вниз по Глэйдж уж, по крайней мере, не реже, чем любой другой понтифекс, и наверняка съездит куда-нибудь подальше. Но, поскольку я буду с ним там, внизу, а вы, госпожа, — здесь…
— Да, я понимаю.
Он сделал короткую, чуть заметную паузу.
— Вам, конечно, не может прийти в голову самой отправиться в Лабиринт. Если бы вы приняли такое невозможное решение, то мы смогли бы заниматься дальше.
Глаза Келтрин непроизвольно широко раскрылись. Что он такое говорит?
— Родители послали меня в Замок, чтобы я смогла получить более широкое образование, ваше сиятельство, — она произнесла эти слова почти шепотом. — Я не думаю, что они когда-либо задумывались о том, что я… что я отправлюсь… туда…