Король
Шрифт:
– Почему тебя это волнует?
– Она знает, что я из Коннектикута. Она знает о твоей сестре. Ты назвал ей мое настоящее имя?
Кингсли молчал и сделал глоток шираза.
– Кингсли?
– Она должна была знать, - ответил Кингсли.
– Если со мной что-нибудь произойдёт, кто-то должен найти тебя.
– Это я понимаю. И не возражаю против того, что ты рассказываешь ей все, что считаешь нужным, если у тебя есть веская причина так безоговорочно ей доверять. Если это действительно важно, то у меня нет проблем с этим.
– Я же сказал, что знаю о ней все, что мне нужно.
– Кое-кто знает довольно много о нас обоих, - напомнил ему Сорен.
– Я доверяю Сэм. И ты ей тоже можешь доверять.
– Ты влюблен в нее? Поэтому доверяешь?
– Я не влюблен в нее, - честно ответил Кингсли. Чувства, которые он испытывал к Сэм, отличались от любви. Или, может быть, это была любовь, но не такая как та, которую он испытывал к Сорену.
Сорен поднес бокал с вином к губам.
– Хорошо.
– Здравствуйте, Отец, - обратилась Блейз, появившись из ниоткуда. Кингсли никогда в жизни не был так рад видеть эту девушку. Она поднялась на носочках и поцеловала Сорена в щеку.
– Как поживает мой любимый извращенный священник иезуит?
– Он все еще извращенец.
– ответил Кингсли.
– И все еще иезуит. В голове не укладывается, верно?
– Я должна спросить, кто такие иезуиты?
– спросила Блейз.
– Это орден священников, основанный святым Игнатием Лойольским, - принялся рассказывать Сорен.
– Мы начинали как миссионерский орден.
– Он говорит миссионерский. Я говорю военный, - вмешался Кингсли с широкой улыбкой.
– Они совершили столько политических маневров в 1700-х годах, что папа распустил орден.
– Я до сих пор не простил Папу Климента XIV за это.
– Значит, иезуиты плохие священники?
– спросила Блейз, очевидно довольная таким поворотом.
– Да, - подтвердил Кингсли.
– Шаловливые священники, тогда и сейчас.
– По крайней мере, мы не в Легионе Христа[20].
– Останови меня, если слышал это, - начал Кингсли.
– Мужчина подходит к францисканцу и иезуиту и спрашивает: «Сколько новен нужно прочесть, чтобы получить «Мерседес-Бенц»?
– Я останавливаю тебя, - произнес Сорен.
– А францисканец спрашивает, - продолжил Кингсли, - у мужчины: «Что такое Мерседес-Бенц?» А иезуит отвечает...
Кингсли ждал. Блейз выжидающе посмотрела на Сорена.
– «Что такое новена?» - закончил Сорен, его голос сочился презрением.
– На заметку, каждый знакомый мне иезуит может ответить, что такое новена.
– Что такое новена?
– спросила Блейз.
– Отведи ее наверх и расскажи, - обратился Кингсли к Сорену.
– Проведи с ней хороший строгий католический урок.
– Я провел десять лет в семинарии, - ответил он.
– Будет преступлением потратить впустую столько лет тренировок.
– С Вашего разрешения, monsieur...
–
– Повеселись с бичеванием, chouchou, - ответил Кингсли. Блейз поцеловала его в щеку. Затем она взяла Сорена под руку и повела его сквозь толпу вверх по лестнице. Кингсли посмотрел на полупустой бокал вина и поборол желание допить его одним глотком. Почему Сорен начал расспрашивать его о Сэм? Сэм не имела никакого отношения к Сорену. И кого волновало, что он не знал о ней многого? Ему было известно все, что нужно было знать. Сэм заботилась о нем. Она была на его стороне. Какими бы ни были ее тайны, она его не подставит.
Раздраженный Сореном и неизвестным козлом, приславшим запись, Кингсли покинул вечеринку и направился в спальню, перешагивая две ступеньки за раз. Он положит запись в сейф, переоденется и найдет Диксона. Он изобьет его до гребаной комы, если придется, но еще до рассвета Кингсли получит ответы. Шагая по коридору к спальне, он слышал крики удовольствия и боли, доносившиеся из комнат, мимо которых проходил. Иногда удовольствие и боль доносились из одной и той же комнаты. Он игнорировал их. Он был на задании.
Кингсли распахнул дверь в свою комнату. Возле столбика его кровати стояла женщина. Она была темнокожей, стройной и величественной. Ее сапоги, корсет, юбка и длинные перчатки - все из кожи. Ее плечи были обнаженными, и пышная грудь в декольте возвышалось над линией корсета. На шее у нее было кружевное колье, густые заплетенные в косу волосы были уложены в изящный узел, а за правым ухом красовалась бледно-розовая роза.
В руке она держала что-то длинное, черное и тонкое. Он сразу же узнал предмет.
Стек для верховой езды.
Кингсли молча ждал, ждал, когда домина заговорит.
– Я получила твои милые сообщения, - начала женщина с шикарным британским акцентом.
– И цветы тоже.
Глаза Кингсли округлились.
В последнее время он посылал цветы только одной женщине. Две дюжины красных, белых и розовых роз в надежде, что она воспримет его интерес к ней всерьез. Очевидно, это сработало.
– Госпожа Фелиция, - наконец ответил он.
– Я испытываю нежность к цветам от мужчин, которые не боятся просить.
Госпожа Фелиция Трист была во всех газетах, когда он только приехал в город. Она была виновной стороной в бракоразводном процессе между бизнес-магнатом и его светской львицей женой. История была кровавым побоищем, кормлением стервятников. Непристойные репортеры не могли насладиться историей белого американца миллиардера, который был сексуальным рабом у темнокожей британской доминатрикс. Госпожа Фелиция была выше драки и отказалась давать показания на том основании, что никогда не обсуждает клиентов. Она томилась в тюрьме и держала обет молчания, пока стороны не завершили процесс. Он видел ее фотографию один раз в «Пост», но она не отражала всю ее темную красоту.