Король
Шрифт:
Когда они вошли в клинику, Сэм отказывалась отпускать руку Кингсли. Даже уже сидя в кабинете доктора Саттон, Сэм стояла рядом с ним и держала за руку. Или, возможно, это его рука была в ее. Она так крепко переплела их пальцы, что он не мог понять, кто кого держит.
Доктор Саттон вошла с папкой в руках.
– Без речей. Без вводных лекций, - сказал Кингсли, прежде чем доктор Саттон успела сказать хоть слово.
– Скажите прямо сейчас, все хорошо или плохо.
– Кингсли...
– Доктор
Он умрет?
Что у него?
Заразил ли он кого-нибудь еще?
У него никогда не будет детей. Он больше никогда ничего не сделает.
Будет ли Сорен скучать после его смерти?
Будет ли кто-нибудь скучать по нему?
Доктор Саттон улыбнулась.
– Результаты хорошие, - ответила она.
Плечи Кингсли поникли, и он выдохнул ужас двух недель. Испытывал ли он когда-нибудь такое облегчение? Такую радость? Такую благодарность?
Сэм обхватила ладонями его лицо и поцеловала в обе щеки. Посмотрев на нее, он заметил слезы в ее глазах.
Доктор Саттон прочитала ему лекцию о сексуальном здоровье и в завершении об ответственности, назначила повторное тестирование через полгода и еще одно через год. Через полчаса они с Сэм, все еще держась за руки, вышли из кабинета. Светило солнце. Пели птицы. Прохожие не испражнялись на тротуар рядом с его обувью. Идеальный день.
– Признаюсь, я немного встревожилась, когда ты сказал, что перетрахал половину Европы, - сказала она.
– Я бы согласилась на половину Челси. Или всю Челси, если она симпатичная.
– Ты осуждаешь?
– Я поражена.
– Может, ты меня и не хочешь, но другие люди хотят.
– По-моему, ты очень симпатичный, - ответила Сэм и похлопала его по руке.
– Спасибо. А теперь скажи, что я хороший человек.
– Ох, прекращай. Ты можешь заполучить любую другую женщину в городе.
– Ты права, могу, - согласился он, улыбаясь от уха до уха.
– Я снова могу трахаться.
– А раньше не мог?
– Пришлось ждать результатов анализов.
– Поэтому ты и уехал на две недели в Рим?
– Кроме всех прочих причин.
– Чем ты занимался в Риме?
– Изучал искусство садизма у скандальной римской мадам.
– Пожалуйста, скажи, что у тебя есть слайды с отпуска.
Возле тротуара остановилась машина, но Кингсли остановил Сэм.
– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, - сказал Кингсли.
– Для тебя все, что угодно, - ответила она.
– Садись в Роллс и возвращайся домой. Позвони всем из моей красной книжки и пригласи их сегодня вечером в особняк. Затем купи недельный запас презервативов.
– Никогда не покупала презервативы. Сколько нужно на неделю?
– Не знаю. Сотню? Погоди. Мы устраиваем вечеринку. Лучше тысячу.
– Что еще?
– Купи большого размера, - добавил он.
– Поскольку я...
Сэм зажала пальцами уши.
– Ла-ла-ла, - запела она.
–
Он убрал руки от ушей.
– Закажи еду. Закажи алкоголь. У нас будет вечеринка.
– Какая вечеринка?
– поинтересовалась она.
Кингсли улыбнулся.
– Поняла, - фыркнула Сэм.
– Такая вечеринка.
Сэм приняла приказы и промаршировала прочь. Он был рад тому, что она не спросила, куда он направлялся, ведь поскольку сдвигов в поисках компромата на Преподобного Фуллера, он решил взять дело в свои руки.
Кинг поймал такси и назвал водителю адрес в Квинсе. От Сэм он узнал, что у Фуллеров в городе есть небольшой дополнительный офис. Они переедут в большую штаб-квартиру, как только «Ренессанс» реконструируют.
Водитель высадил его в конце квартала, и Кингсли быстро нашел офис богадельни. Они занимали трехэтажное кирпичное здание между школой и разрушенным жилым комплексом. Кингсли с опаской зашел внутрь, ощущая себя солдатом, вторгшимся на вражескую территорию. На самом деле, куда бы он ни посмотрел, то всюду видел надписи и плакаты, предупреждающие об опасности греха, неизбежности суда.
«Готовы ли вы встретиться с вашим создателем?»
«Узок путь.»
«Все согрешили и лишены славы Божьей.»
«Бежать от праведного гнева.»
Он изучил еще одни скудный постер, на котором были изображены люди с протянутыми к небесам руками в молитве, а их тела пылали в огне.
– Позитивно, - сказал себе Кинг.
Он заметил еще один постер: абортированный плод на кровавом покрывале и внизу драматичным шрифтом «Я сформировался в твоей утробе». Гротескный рисунок, он никак не повлиял на его мнение об абортах и лишь заставил захотеть излить свой обед на ковер церкви. Люди действительно находили утешение или просветление в таком месте?
Он нашел утешение и принятие в Академии Святого Игнатия, в католической школе, где встретил Сорена. Он не был католиком, никогда не был, но иезуиты в школе были пьяницами и интеллектуалами с открытыми взглядами. Иезуиты были скандальными либералами, по крайней мере, по католическим стандартам. Он вспомнил одного храброго юношу на уроках социальной этики, который спросил у отца Генри, при каких обстоятельствах аборт может быть разрешен. Отец Генри ответил: «В животе не должно быть пусто», и класс целых пять секунд был в шоке, прежде чем все рассмеялись.
Что-то подсказывало ему, что шутки об абортах не приветствуются в этой церкви.
– Ужасно, не так ли?
– Кингсли обернулся и увидел молодую женщину, стоящую в дверях кабинета у входа в церковь.
– Этот постер.
Кингсли понадобилось две секунды, чтобы перестроить разум, чтобы говорить без какого-либо намека на французский акцент.
– Ужасен, - согласился Кингсли.
– Моя религия запрещает заниматься пропагандой.
– Простите?
Кингсли одарил ее безмятежной, ничем не угрожающей и потому совершенно фальшивой улыбкой.