Ковчег огня
Шрифт:
Какое-то время Кэдмон обдумывал это предположение. Хотя оно казалось весьма правдоподобным, что-то в нем было не так.
— «Я не знаю, как такие невзгоды могут служить миру», — прочитал он вслух строчку последнего четверостишия. — Очевидно, Филиппа связала чуму с неправедным сокровищем, которое привез из Святой земли ее муж. Прилежная католичка, она не стала бы обременять церковь этой самой «невзгодой».
Поднявшись с кровати, Эди подошла к единственному в комнате креслу,
— Я сломала ноготь.
Почувствовав, что у нее нет настроения разгадывать смысл рисунка, Кэдмон задумчиво уставился на скамью. На самом деле он нисколько не был удивлен отсутствием у Эди энтузиазма: события минувшего дня оказали на нее тяжелое воздействие.
— Ты будешь встречать Рождество со своей семьей?
Кэдмон вздрогнул, застигнутый врасплох неожиданным вопросом Эди. Хотя он понимал, что она, рано или поздно, задаст вопрос о его личной жизни, его не покидала глупая надежда на то, что произойдет это не скоро.
— Мой отец умер несколько лет назад. Но и когда он был жив, мы не слишком-то любили собираться по праздникам вместе, и Рождество отвалилось в сторону, еще когда я учился в школе. Наверное, отсутствие праздничного веселья объяснялось тем, что в доме не было женщины. Моя мать умерла при родах, — добавил Кэдмон, предвидя следующий вопрос.
— Ты впервые заговорил о своих родителях.
— Мои отношения с отцом были очень жесткими. Строгий наставник, он пресекал любые проявления легкомыслия.
Такие, например, как вешать в дымоход чулок для подарков.
— Да, похоже, он был тем еще упрямым ослом.
— На самом деле отец был юристом.
— Извини. У меня просто вырвалось, — рассмеялась вслух Эди. — Просто…
— Просто тебе это показалось абсурдным? — Старые раны причиняли уже не столько боли, как прежде, и Кэдмон слабо улыбнулся. — Да, оглядываясь назад, я вижу, что в наших отношениях присутствовала изрядная доля абсурдности.
— Если отбросить абсурдность, не сомневаюсь, отец тобой гордился. Ты поступил в Оксфорд и все такое.
Услышав это, Кэдмон презрительно фыркнул:
— Едва ли. Когда меня выставили из Оксфорда, отец не пережил позора.
— Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь, ну, хотя бы вот столечко? — Большим и указательным пальцами Эди показала это «столечко».
Отодвинув скамью, Кэдмон встал. Места расхаживать было совсем немного, и он прошел к камину. Исповедь — занятие не из приятных, и он повернулся к Эди спиной.
— Через считаные дни после того,
Хотя Эди ничего не ответила, Кэдмон чувствовал, что аудитория у него очень восприимчивая: Эди сидела в кресле, подавшись вперед.
— Утреннее солнце пробивалось в окно над кроватью, заливая отца мягким светом, придавая ему вид добродушного старика. Пожилого гнома, некстати подумал я тогда.
— И что произошло?
— То, путь к чему занял долгие годы. — Повернувшись, он посмотрел «исповеднику» прямо в глаза: — Тут нужно упомянуть о том, что первые тринадцать лет своей жизни я боялся ублюдка, а следующие тринадцать ненавидел его из-за этого страха.
— Отец тебя бил?
Кэдмон порывисто тряхнул головой, отметая это предположение.
— Нет. Больше того, он ни разу не прикоснулся ко мне, ни в гневе, ни в любви. Отец издевался надо мной эмоционально, постоянно отворачиваясь от меня, так что не оставалось сомнений, что он скорбит о том дне, когда я появился на свет. В тех редких случаях, когда отец обращал на меня внимание, это происходило исключительно для того, чтобы сделать мне замечание.
— Полагаю, все это всплыло, когда ты навестил его в больнице.
— Не успел я войти в палату, как отец сообщил мне, во что обошлось мое обучение в Оксфорде. После чего открыто сказал, что ждет от меня должной компенсации. С процентами, нужно добавить.
— Ты шутишь, правда? — Изумление на лице Эди можно было даже назвать комичным.
— Я послал ублюдка к черту, после чего ушел, внутренне наслаждаясь тем, что наконец дал ему отпор. Через двенадцать часов мне позвонил врач и сказал, что отец неожиданно умер от закупорки сосуда.
— И что ты почувствовал?
Этот вопрос был настолько типично американским, что Кэдмон должен был его предвидеть. Должен был, но все равно оказался застигнут врасплох.
— Если хочешь знать, почувствовал ли я себя виновным в смерти отца, отвечу: нет, не почувствовал. Хотя, должен признать, я очень долго ломал голову, пытаясь понять мотивы отца. — Он пожал плечами, показывая, что это оказалось тщетным занятием. — Я только знаю, что мой отец был просто не способен любить.