Крах
Шрифт:
Кадзуо. Ничего, это даже к лучшему. Теперь я на себе испытал, что значит быть рядовым служащим.
Пастор. Напрасно вы отказались от должности помощника управляющего филиалом банка.
Кадзуо. Если уж падать, так на самое дно… Сам я, по сути дела, никакими достоинствами не обладаю, единственное, чем я блистал, это авторитетом отца.
Кэнскэ смеется.
Да нет, правда же… Разумеется, приятнее слышать, будто ты сам подал в отставку, по доброй воле, но все эти типы только и ждали, когда же наконец я напишу заявление.
Кэнскэ. Ну что вы, не может быть… Ведь филиал
Кадзуо. Разве эти господа способны на благодарность? Им ничего не стоит просто так резко изменить свое отношение к человеку. Ну и пусть. Я плачу им тем же – работаю спустя рукава.
Кэнскэ (смеется). Не надо с таким предубеждением относиться к людям… Вы сами, Кадзуо-сан, тоже очень переменились…
Пастор. Матушки вашей нет дома?
Кадзуо. Она дома, но у нее гостья.
Пастор. Тогда, может быть, зайти в другой раз? Собственно, я по делу, насчет подарков для солдат действующей армии. [8] Мы хотим привлечь к сбору женское благотворительное общество.
Кэнскэ. Я слышал, в Маньчжурии уже ударили морозы.
Кадзуо. Не выношу, когда эти молодчики из молодежных организаций орут на привокзальных площадях, провожая солдат. [9] Ну что им далась Маньчжурия?… Впрочем, я, может быть, не прав, рассуждаю чересчур субъективно… Нервы пошаливают.
8
Оккупация Маньчжурии совершилась отнюдь не бескровно, она натолкнулась на упорное сопротивление китайского народа. Поэтому Квантунская армия с полным основанием могла называться «действующей».
9
Отправка японских войск в Китай обставлялась ура-патриотическими выступлениями. На вокзалах, откуда уходили воинские эшелоны, родственникам, провожавшим солдат, ни в коем случае не полагалось выражать грусть, не говоря уж о слезах; все обязаны были демонстрировать величайшую радость, отправляя своих сыновей, мужей и братьев на «служение великой Японской империи».
Кэнскэ. Лучше поменьше думать и беречь здоровье.
Пастор. Разумеется, разумеется…
Голос О-Иси (чем взволнованней она говорит, тем сильнее слышится в ее речи местный акцент). Это вовсе не значит, что я не верю вам, госпожа. Просто пока не увиделась с вами, душа была не на месте… Да…
Входит О-Иси. Следом с недовольным видом идет О-Маки.
О-Иси (всем кланяется). Прекрасная нынче погода, господа… (Подходит к Умпэю.) Господин, сколько лет, сколько зим! Простите, что долго не давала о себе знать…
Умпэй. У-у-у…
О-Иси. Господин, это я, О-Иси.
Умпэй. М-м…
О-Иси (пораженная тем, как сильно изменился Умпэй). Господин, вы не узнаете меня? Это я, О-Иси.
Умпэй. А… ум… (Машет рукой, нетерпеливо стонет, поворачивается
Кадзуо (смотрит на палец отца, который что-то пишет в воздухе). Все время требует: «Покупай, покупай». За биржевого маклера меня принимает, что ли?
О-Иси (громко, Умпэю прямо в ухо). Господин, это я… Симэка Ваша Симэка!
Умпэй (как будто узнал ее, в его лице что-то дрогнуло) У-у-у… (Опять пишет в воздухе пальцем.)
О-Иси. Да, видно, ничего не поделаешь… Больше я не настаиваю… Но взамен, госпожа, хочу попросить вас хоть немного помочь деньгами…
О-Маки. Право, мне неловко повторять одно и то же, но вы сами видите, в каком мы все положении.
О-Иси (смеется). Рыба, хоть и протухнет, все рыба… Вы очень выручите меня и дочь, если пожертвуете две-три тысчонки, всего-то, из ваших карманных денег…
О-Маки. Что вы, откуда у меня такие деньги?
Пастор и Кэнскэ отходят в сторону. Слева поспешными шагами возвращается Сэцуко. При виде О-Иси застывает на месте.
О-Иси (нарочито громко). Мне, конечно, неудобно говорить вам об этом, но, честно говоря, я отдала любимую дочь господину, потому что он обещал через три года записать эту гостиницу на ее имя. И вот, госпожа, без моего ведома гостиницу отдали в залог, а тут как раз случилось это несчастье… Я спохватилась – ан поздно, и нас с дочкой прогнали, словно приблудных кошек, даже пожаловаться некому.
О-Маки (едва сдерживая гнев). Я сделала бы для вас все, что в моих силах, но дать денег, понимаете…
О-Иси. Нам хватило бы трех тысяч иен. По нынешним ценам гостиница стоит пятьдесят, а то и все шестьдесят тысяч, а ее отдали в залог всего лишь за тридцать… Да что уж, теперь говорить об этом бесполезно, оттого я и прошу у вас хоть десятую часть того, что вы получили. Хочу открыть небольшую лавчонку.
О-Маки. Сейчас не то что трех тысяч, а даже тридцати иен у меня нет…
О-Иси. Когда же мне за ними прийти?
О-Маки. Когда?… Но мы разорены!
О-Иси. Оттого я и обращаюсь к вам лично, госпожа.
О-Маки. Денег нет.
О-Иси. Значит, не дадите?
О-Маки (выходит из себя,). Вот надоела! Заладила: «У вас…», «от вас…».
О-Иси (пожимает плечами). Ах вот как… Прошу прощения… В таком случае вот что я вам скажу, госпожа. Известно ли вам, где сейчас находится ваш сынок? Да-да, молодой господин Тоё.
О-Маки изумлена.
Ведь Путако, слава богам, совсем поправилась от болезни и сейчас пользуется большим успехом в чайном домике «Вакатакэ», сынок ваш очень к ней расположен.
О-Маки ошеломлена.
Впрочем, это бы ладно, а вот то, что он приходит веселиться без гроша в кармане, – никуда не годится. Так вот, ваш сынок заявил мне, что у тетушки Фурукавы имеется его доля, которую он дал ей на хранение через вас, и что я могу получить эти денежки, когда захочу.
Тетушка растерянно смотрит на О-Маки.