Красуля
Шрифт:
Неизвестно почему, отставник решил не распрашивать больного, тем более, не уточнять причин намечаемого покушения. Пусть Засядько сам выйдет на эту тему, он, наверно, тоже мучается мыслями о моральности своего поступка. Если не окончательно потерял человеческий облик.
— Как же тебя угораздило, приятель, сунуться под иномарку? Переждал бы пока она проскочит. Или воспользовался подземным переходом.
— Так получилось…
Не признаваться же, что он боялся упустить «клиента», не довести его до укромного
Оба крутились вокруг висящего на языке откровенного признания и боялись его. Особенно боялся Засядько. По его мнению, узнает офицерик про заказное убийство, за которое уже получен аванс, немедля вызовет ментов и киллер сменит паршивую больничку на еще более паршивый тюремный лазарет. Федорову страшно не хотелось услышать подтверждение версии Надежды. Дай Бог, чтобы она ошибалась, чтобы человек с пистолетом за поясом оказался ментом или хотя бы бандитом — только не киллером.
Наконец, Засядько не выдержал.
— С какой радости ты бросился меня спасать? — спросил он. — Ведь знал, зачем я хожу за тобой — вот и уматывал бы подальше.
Занавес приподнят, оба вздохнули с облегчением. Пора переходить к следующему этапу разговора.
В коридоре, как всегда бывает перед обедом, немноголюдно. Часть больных греется на физиотерапевтических процедурах, некоторые бегают по консультациям у врачей-специалистов, остальные курят в туалете либо пытаются закрутить любовь с молоденькими сестричками. Если не получится — хотя бы развеять больничную скуку.
Лежащий на соседней с Засядько койке одноногий инвалид никуда не ушел, уткнулся в потрепанную книжонку и делает вид — до того увлечен чтением, что ничего вокруг себя не видит и не слышит. Рядом прислонены к стене костыли.
Присутствие постороннего человека держит беседующих в напряжении, заставляет разговаривать шопотом, искать обтекаемые фразы. Которые не всегда находятся.
— А зачем ты следил за мной? — ухватил брошенную наживку Федоров. — Кто тебя послал?
Выпалил и — все испортил. Проклиная свой болтливый язык, Поршень замкнулся. Лежал и молчал.
Прошли долгие десять минут. Михаил упрямо ожидал ответа на прямо заданный вопрос, Засядко с неменьшим упрямством разглядывал лежащие на тумбочке апельсины. Разговор зашел в тупик, из которого, похоже, без посторонней помощи ему не выбраться.
Кажется, придется удовлетвориться полупризнанием, авось, завтрашнее посещение принесет большие результаты. Ибо Федоров твердо решил не отступать, добиваться своего.
— Ну, я пошел, — поднялся он. — Выздоравливай друг, поднимайся. На днях еще приду — договорим. Ведь нам есть о чем побазарить?
Поршень безвольно кивнул.
Михаил откинул занавеску, закрывающую доступ в коридора, и замер. Напротив стоял… Свистун. Позади жетоновского прихвостня — Верткий… * * *
Жестом
— Скурвился, падла? — заорал он в полный голос, не обращая внимания на лежащего рядом инвалида. — Аванс получил, взял меня на понт, а сам лижешься с дерьмовым офицериком? Да я тебе сейчас требуху выпущу!
Угрозы щуплого парнишки в адрес здоровенного мужика — писк воробушка, растопыревшего перья перед здоровенным петухом. Одноногий оторвался от книжки и удивленно поглядел в сторону отброшенной простыни. Дескать, что за явление, уж не репетирует ли парняга роль известного шекспировского мавра? Сдержанно улыбнулся и снова уткнулся в раскрытую страницу.
Поршень не испугался и не удивился — молчал, глядя в потолок.
На истерические выкрики собрались любопытные больные, прибежала дежурная медсестра.
Свистун рывком сорвал простынь.
— По палатам, доходяги! — рявкнул он. — Увижу кого в коридоре — кранты! А ты, шкура, — обратился он к перепуганной медсестре, — вон на место!
Больные, хромая и охая, разбрелись кто куда: в палаты, в туалет, на лестничную площадку. Сестру будто ветром сдуло. Как бы бандит, на самом деле, не принялся потрошить несчастных калек. О вызове милиции либо охранников никто не подумал.
Свистун снова повернулся к Поршню, теперь он уже не орал, не грозил — шипел.
— Узнает Жетон — немедля замочит… Да я и ожидать не стану — сам расправлюсь.
Опомнившийся Поршень вжал голову в подушку. Будто над ней взметнулась тонкая петля, готовая упасть к нему на шею. Знал Засядько способности Свистуна, который при расправах редко пользовался «перышком» либо пистолетом — предпочитал затянуть петлю на шее противника.
Одноногий инвалид отложил в сторону книгу, сел на постели.
— Чего разорался, сявка? Здесь тебе не родная малина, никто тебя не боится. Героя из себя строишь, мозгляк дерьмовый? Вот возьму костыль, мигом мозги поставлю на место.
Он действительно придвинул к себе костыли, но вместо того, чтобы обрушить их на голову скандалиста, неожиданно подпрыгнул, оперся и заковылял в туалет.
В коридоре остановился.
— Еще раз услышу крики — берегись. Ментов не вызову — сам наведу порядок. Не гляди, что одноногий — силенка есть!
Огляделся, взял с тумбочки невесть как попавшую в больницу алюминиевую тарелку и скрутил ее в трубку.