Кража
Шрифт:
– Зря, Шахов, – тихо проговорил Галенко, и его улыбка сменилась сожалением, – никто вашу жизнь в шелуху превращать не намерен. Скажу больше, вы сами, своими руками это давно уже сделали. А жаль, – искренне сказал он. Лицо Галенко сморщилось, как от боли, и стало озабоченно-сердитым. – Еще раз советую – одумайтесь. Для вас еще не все потеряно. И совесть…
– Совесть? Меня совестью одеколонить нечего, – огрызнулся Шахов, и его охватило чувство досады: опять не смог удержаться от грубости. Он до ломоты сжал челюсти, понимая, что без причины
– Ну что ж, Шахов! Как говорят в таких случаях, рад был познакомиться. Жалею, что разговор у нас не получился.
Кося взглядом, Шахов смотрел на уходящего Галенко. На какую-то минуту он смолк. Потом решил: «Лирика все это. Жил и проживу без нее. Чихать я на все хотел в теперешнем положении».
Оставшись вдвоем с Солдатовым, Шахов пытался забыть о неприятном разговоре с Галенко. Ссутулившись, широким ребристым ногтем большого пальца он стал ковырять зеленое сукно письменного стола.
– Не надо портить имущество… Шахов убрал руку со стола.
– Нехорошо говорили. Тяжелый, занозистый у вас характер, – осуждающе произнес Солдатов. – С вами не соскучишься. – И чтобы успокоить его, Солдатов добавил: – Что сделано – то сделано. Теперь нечего нос вешать.
– А я не вешаю. Подумаешь, пришел. Ну и познакомились: здрасте – до свидания! – Шахов разогнулся и устремил свой взгляд в окно. – Сяду я, получу срок или не получу, ему-то какое дело!
– Давайте, Шахов, продолжим нашу пресс-конференцию, – сказал Солдатов, – время уходит.
– Поговорить всегда готов, – оживился Шахов, делая упор на первом слове. – Выходит, нет у вас доказательств.
– Вот с чего начинаете, – упрекнул его Солдатов и зашагал по кабинету.
Шахов наблюдал за ним, но ничего настораживающего в его поведении не заметил. Капитан был таким же, как и вчера.
Наблюдал и Солдатов. Ему было важно знать, почему так резко изменился Шахов. Без этого допрос не достигнет цели. Еще вчера он понял, что Шахов не тот человек, которого можно запутать безобидными на первый взгляд вопросами, незаметными ловушками. Ему от Шахова нужно было не только признание, но и искреннее переживание, которое обычно и кладет начало настоящему, я не мнимому раскаянию. Это нужно было и для того, чтобы поточнее разобраться в Мартынове.
Работа научила Солдатова хорошо понимать людей.
Научила здесь, в этом небольшом кабинете, где ушедшие в себя неразговорчивые грабители, шумные и верткие карманники, остроумные мошенники, неприличные в своей откровенности девицы, заискивающие скупщики краденого изворачивались, лгали, признавались… И вчерашнее искреннее, ненаигранное поведение Шахова настроило его на откровенный разговор.
– Утешать вас не стану. Доказательства у нас есть. И вещественные и свидетельские. Оснований для ареста достаточно. Рассказывайте, Шахов, правду! Решайтесь. Вы же серьезный человек.
– Всю жизнь мечтал. Не считайте меня дураком! Зачем же в таком положении мне сознаваться? Я еще выкручусь, вот посмотрите.
– Для
– Это как же понимать? – сверкнул глазами Шахов.
– Сейчас поймете. Вам уже под сорок! Я хочу, чтобы это была ваша последняя судимость. Лично мне не нужно ваше признание из-за страха. Лично я обойдусь без него. Вы вчера говорили о страхе?
– Не понял, – Шахов нервно зевнул, прикрыв рот ладонью, – какое отношение это имеет ко мне?
– Скажите откровенно, когда на грабеж шли, то знали, чем это грозит?
– Знал.
– Вот видите, и страх не сдержал! Выходит, дело не в страхе.
– А в чем же?
– Совесть у вас глухая. Живете как в спячке… и зло творите.
– Это все слова. Выразительно говорите. Послушаешь… – с неприятным смешком процедил Шахов.
– А, пожалуй, вы правы. Действительно слова. Шахов молчал, не понимая, куда клонит Солдатов.
В жизни он не раз сидел во время допросов по эту роковую для него сторону стола и уже давно стал рассматривать эту сторону как западню, которая вот-вот захлопнется.
– Да, – повторил Солдатов, – слова вам действительно уже осточертели. Словам вы не верите, а верите, наверное, в судьбу.
– В судьбу верю, – согласился Шахов.
– Судьба играет человеком, так, что ли? – улыбнулся Солдатов.
– Играет, – согласился Шахов.
– И с вами она играла всю жизнь?
Шахов молчал. Солдатов понял, что больно задел этим вопросом его самолюбие. Странная все-таки психология у воров. С одной стороны, им нравится ссылаться на судьбу, которая играет человеком, с другой стороны, не хочется расписываться в собственной беспомощности, не хочется подтверждать: да, я пешка, которую как угодно передвигает чужая рука.
И, будто бы угадав его мысли, Шахов усмехнулся:
– Что я, пешка, ноль? Иногда судьба играла мною, а иногда я ею играл.
– А когда вы ею играли? Когда воровали, грабили?
– А хотя бы и тогда, – вдруг выпалил Шахов. – Ведь поиграл же…
– А когда она вами играла? – наступал Солдатов. Шахов не ответил, ощутив себя в неожиданной ловушке.
– Вы умеете рассуждать логически, – твердо продолжал Солдатов, – вот и подумайте, когда судьба играла вами? Когда вы были честны, когда жили по-человечески, тогда, что ли?
– А я никогда не был честен, – по-прежнему с вызовом возразил Шахов. – Я никогда не жил по-человечески, как люди, которых вы уважаете.
– Неправда, Шахов. В жизни человек не былинка, которую ветер гнет. Вы тоже были честны и поступали по-человечески.
– Когда же это? – деланно рассмеялся Шахов.
– Да хотя бы несколько лет назад, когда вышли из колонии. Тогда вы увлеклись женщиной, имя которой сейчас называть не будем, когда начали работать на фабрике и однажды вечером вас повстречали двое мужчин. И опять имен называть не будем, вы и так знаете их хорошо. Помните? О чем они с вами говорили, помните?