Кремль
Шрифт:
– Вы правильно меня поняли. Сами разберемся. Мы готовы сотрудничать с государством в полном объеме. Ну и конечно, рассчитываем на финансовую поддержку. Бюджетную.
«Еще один озабоченный денежным вопросом «патриот», – подумал Ратов. – Как только финансы «поют романсы», бизнесмены сразу становятся патриотами и государственниками».
– Если потребуются документы, любая помощь, скажите – все будет предоставлено в кратчайшие сроки, – поспешил заверить Воронов, уловив тень сомнения.
– Мне нужно подумать. Я с вами свяжусь. – Ратов
– Очень просим помочь, – многозначительно повторил Воронов и незаметным жестом положил на стол свою визитную карточку. – Здесь мой мобильник. Звоните в любое время, даже ночью.
– Нет уж, спасибо. Ночью у меня более приятные занятия, – попробовал пошутить Ратов.
Он чувствовал, что в этой истории есть и второе дно, заложен какой-то подвох, скрыто некое лукавство. Но пока не мог понять, в чем именно. И зачем его просил помочь многоуважаемый Борис Павлович Бровин? После беседы с Вороновым это стало еще более непонятным.
«Все намного проще. Хотят получить деньги. Возможно, даже согласны отдать акции в залог государству. Ладно, разберемся».
«Разбирайся-разбирайся, только поскорее», – прочитал Ратов в напряженном взгляде Воронова, который мало гармонировал с его доброжелательной улыбкой.
«Странно все это. Нужно переговорить с дядей», – решил Ратов и вспомнил нетипичное для Бровина смущение, с каким обычно вальяжный и шумный хирург смиренно попросил встретиться с генералом и по возможности ему помочь.
По возможности. Если не затруднит. Легко сказать!
В тот вечер перед входом в Плехановку Ратову удалось убедить Марику прогулять лекции и увлечь ее в новый ресторан-клуб, открывшийся в районе Пироговки.
Для массовой тусовки, сопровождаемой танцами и оглушительной музыкой, было еще рановато. Низкие столики освещались торшерами, напоминающими своим приглушенным светом купе поезда, уносящегося ночью в заснеженную темень. Кресла и диваны отливали искусственно состаренной кожей. Голые стены из беленого кирпича высотой в три этажа с несколькими рядами окон будили в памяти католические соборы раннего средневековья. Налет суровости и аскетизма смягчался розоватой подсветкой ламп-спотов и бронзовых итальянских светильников, свисающих с потолка.
Ратову нравилась подобная эклектика, и в прошлом он спешил поделиться своими открытиями с Мариной. Однако завернуть в этот клуб они так и не успели, и здесь Игорь чувствовал себя абсолютно свободным от воспоминаний.
– Как тебе дизайн? – спросил он Марику, незаметно переходя на ты.
– Нравится. Но я терпеть не могу люстры в любом виде. Мне кажется, они здесь лишние.
– Пока еще тихо, можно спокойно поговорить. Здесь вкусно кормят.
– Я как раз вспомнила, что проголодалась, – призналась Марика. Она вела себя естественно и совершенно не стеснялась Ратова.
«Может, считает меня слишком старым? Или, наоборот, держится со мной как со сверстником?»
– Очень хорошо.
– Так не договаривались. Вы обещали мне прочитать тысячу лекций.
– Мы, кажется, перешли на ты, – напомнил Игорь.
Марика кивнула, хотя могла бы возразить, что об этом они не договаривались.
«Как же похожа на Марину. Не отличишь! Но ведет себя сдержанно. Или скрытная, или присматривается – все же первая встреча».
– Я выбрала. Салат с тунцом и баранина с бамбуком, – сообщила Марика.
– Прекрасный выбор. Что-нибудь выпьешь? Красное вино?
– Чай зеленый с жасмином.
Сделав заказ, Ратов, не теряя ни секунды, стал рассказывать о том, что думает о современной экономике, кризисе, своих друзьях и о том, как они пытаются выбраться из «этой глубокой, как бы поточнее выразиться, ямы или еще чего-то, в общем, понятно, о чем идет речь».
Марика постепенно оттаяла, с интересом слушала, вовремя смеялась и к месту хмурилась, а потом с неподдельным аппетитом расправилась с художественно разложенным салатом и остреньким от маринада мясом в густом ароматном соусе.
– Ты москвичка? – спросил Ратов.
– Да, родилась в Москве. У меня все обычно. Отец по образованию инженер, работает в крупной компании. Мать преподает в школе. Математику. Ну а мне приходится и работать, и учиться. Впрочем, я не расстраиваюсь. А вы, то есть ты, человек успешный?
– Почему ты так думаешь?
– Бросается в глаза. Уверенные манеры. Дорогая одежда. Любитель и знаток ресторанов. И, как я думаю, женщин.
– Не хотелось бы сразу оправдываться, но вообще-то я научный работник, – озабоченно заметил Ратов. Ему не хотелось, чтобы Марика считала его примитивным бабником. Тем более что девушка она серьезная и наблюдательная. И очень красивая.
– Это шутка? Научные работники так не выглядят. Взгляд у них туманный, далеко в своих мыслях, хорошими духами не пахнут. Ботинки не блестят, как зеркало.
«Мой доблестный дед, генерал Ратов, сказал бы иначе: ботинки, вылизанные, как у кота яйца», – подумал Игорь, но этой мыслью не поделился.
– Марика, я не шучу и не обманываю.
– Никогда не обманываешь? – серьезно спросила Марика.
– Никогда. Точнее, очень редко, – сказал Ратов и покраснел.
Каждый вечер Игорь звонил Марике, и они долго разговаривали – иногда час или даже два. Только после этого он с блаженной улыбкой засыпал и утром, убегая на службу, ждал вечера, чтобы услышать знакомый и уже такой близкий голос.
Однажды он не удержался и проверил, нет ли новых писем от «бывшей Марины». Украдкой заглянул в электронный почтовый ящик, словно опасаясь, что его застанут за этим занятием. Писем не было, и Ратов вздохнул с облегчением. Произошло чудо. Еще несколько дней назад он задыхался от тоски, а сейчас даже не хотел вспоминать об этих мучениях. Переболел.