Кремлевский фантомас

Кассирова Елена Леонидовна

Он поднял вверх указательный палец, кивнул Косте и вошел к себе. Костя повернулся к лифту, но он тронулся вниз. Костя побрел вверх по лестнице.

Роджерс снова высунул голову из дверей.

– Значит, я звонью Минин, – крикнул он.

– Зачем? Стучать? – обернулся Костя.

– Стучать нет. Говорить, – сказал Роджерс.

13

«ГОЛОС, КАК В ЖОПЕ ВОЛОС»

Шел июль, а Костя все гадал, кто убийца. Подозревал он всех. Ни за кого он не мог

поручиться. Плохи, значит, дела. Выходит, хороший человек, и тот непо­нятен.

Заметки в газету Касаткин, разумеется, давал, но об убийстве в собственном доме он писал кратко и осторожно. Он всё-таки лицо зантересованное. В отличие от истории с Фантомасом никаких «версий» Костя не высказал.

Виктория Петровна и остальные этосамовцы тактично не приставали. Борисоглебский, правда, подмигнул: дескать, убийца, как всегда, рядом, но Костя молча нахмурился.

Касаткин приходил к себе, заглядывал с газетой к Брюханову, отпускал Маняшу, если та еще хлопотала при бабке, или читал записку с ее указаниями и сразу заваливался спать.

Однажды Костя вернулся домой, совсем размякший от жары, споткнулся о коробку порфирьевских книг и вспомнил про писателя Кусина.

Костя набрал номер.

– Борис Сергеевич? Это Касаткин.

В ответ кусинский хрип. Кусин Борис Сергеевич просидел из десяти семь лет, освободился в оттепель, но здоровья лишился. Испортил он себе всё, «от плеча до паха», глотку ему вырезали. Кусин не говорил – хрипел.

– У меня для вас подарок на память. Можно заехать? Хрип и дутьё в трубку. Даже уху больно.

– Борис Сергеич, если к вам можно прямо сейчас, стукните два раза.

Стук два раза.

Адрес у Кости был записан. Когда-то давно Кусин приглашал Костю из вежливости, как зовут в гости в гостях.

Борис Сергеевич жил в Чертаново. Прямое метро. По этой ветке Костя ни разу еще не ездил. Ни в Бибирево ему не нужно было, ни в какое-то Россошанское. А тут, значит, сама судьба.

Костя заглянул к бабушке. Она лежала, подрёмывала.

– Ба, я к Борис Сергеичу в гости. Далеко.

– Какоэ мео?

– «Чертаново». Прямое от «Боровицкой».

– Не наю такса.

– И я не знаю. Оно новое. Лет десять-пятнадцать. Костя надел дорогую тенниску и отправился, волоча коробку с порфирьевскими книгами.

Дышалось легче. Не так жарко. Летним вечером полупустая Москва прекрасна.

От метро, записано на бумажке, пятый дом.

На выходе, на лотке, Касаткин купил тортик.

Для верности Костя пошел пешком. Но корпуса тянулись и тянулись. Маленькая и большая коробки неравномерно оттягивали Касаткину руки. До пятого Костя еле дотянул.

Дзинь! И щелк. Борис Сергеевич открыл неожиданно, подойдя неслышно. Он был высок и сух. Ходил невесомо. «Оттяпали после лагеря всё, что можно, вот и легок на подъем», – с шипом и присвистом объяснял он.

Коридора не было.

Костя тут же нырнул в полутемную от книг на стенах комнату и опустился в обшарпанное креслице шестидесятых годов, поставив на пол по обе руки тортик и коробку с книгами.

Еще в комнате была узкая кровать, как в пансионатах, и у окна письменный стол и стул.

Хозяин сел за стол, за которым сидел, хотя, судя по пустой поверхности, за столом он ничего не делал. Кусин давно ничего не делал. Говорили про него: он, как освободился в шестидесятых, так затих.

Борис Сергеевич Кусин учился с 51-го по 56-й на химфаке в Ленинграде, но писал прозу. А водился он с неофутуристами. Девушкам читал стихи знаменитого друга-кружковца Красилыцикова:

Мы, лирики и шизики,

обходимся без физики.

Кусина в университете не тронули. Хотя смирным он не был. На первом курсе он присутствовал при неслыханном деле: поэты в косоворотках и смазных сапогах сели в университетском коридоре на пол и ели тюрю. А кончая уже химфак, Кусин на ноябрьской демонстрации вместе с другими студентами развернул плакат «Руки прочь от Венгрии».

Кусин был лишь вызван и пуган.

Ребят посадили, а Борис бежал в Москву.

А там ни кола, ни двора.

В поисках твердой почвы Боря крутился в редакциях, попался Порфирьеву, тот взял над ним шефство, но напечатать его не успел – Кусин отправился наконец по этапу.

Вернулся Борис Сергеевич инвалидом и устал. Молодое прошлое как отрезало. Но комплекс провинциала Кусинстарик не изжил. Он уважал научную интеллигенцию и был демократом – в смысле говоруном и риториком.

Жил Борис Сергеевич один. Он не женился из больного самолюбия инвалида.

– Значит, вот, Костя, какие дела, – прошипел он.

– Да, такие, – пришлось ответить Косте вместо того, чтобы спрашивать самому.

– Ну, что, посадили их?

– Кого?

– Новых ваших русских. Потехина с Ивановым.

– Да разве ж убивали – они?

– Они, не они! Всё равно одна шайка.

– Какая шайка?

– Какая ж у нас шайка! Кремлёвская.

– Что вы, Борис Сергеич, – удивился Костя. – Вовка с Кремлем не связан.

– Не связан! – яростно зашептал Кусин. – А что бы он мог без них! Нахапали новые правители, теперь заметают следы.

– Но при чем здесь Роза с Паней?

– Язык у старух длинный. Ворчат они, народ воз­мущают. А народ за старух горой.

– Но Роза не ворчала.

– Ну, Паня. Она ж уборщица, всю ж подноготную видела. А с Розкой она делилась. Розку Паня любила. Небось, за твоей бабкой не ходила так.

– Вообще никак. Не захотела.

– Короче, смерть старухам! – просипел он, брызгая слюной. – Вон, и у тебя бабка ворчит, и соседки твои брюзжат, генеральша с дочкой.

– Лида с Маняшей – да, но бабка не ворчит, она еле говорит. Она после инсульта.