Кромешник
Шрифт:
Уже довольно ощутимо припекало солнце, превращая вчерашний снег в грязную, тёмную коросту вдоль тротуаров, из которой то там, то сям высовывалось собачье дерьмо. Патрик рассчитался с таксистом и вышел у самой больницы. Просторная кожаная куртка была по-весеннему распахнута, ствол пришлось передвинуть за спину, головного убора он не носил даже зимой, если, конечно, по работе не требовалось, одна рука была свободной, на всякий непредвиденный случай, в другой был свёрток. Безымянная пичуга на чёрном тополе верещала так звонко и так весело, что Патрик даже улыбнулся ей и попытался подсвистнуть, но та лишь презрительно глянула на него диким круглым глазом, перепрыгнула на соседнее дерево и продолжила свои рулады.
В палате,
Территория представляла собою здоровенный кусок земли, оборудованной под парк, и принадлежала городу. Без приличного финансирования и хозяйского догляда парк превратился в нечто среднее между свалкой мусора и кладбищем старых сгнивших деревьев. По форме он был почти правильным прямоугольником с пропорциями государственного Бабилонского флага – 3:2. Доступ к восточной (узкой) стороне ограды преграждался бессмертной лужей с болотно-помоечным запахом, которая, в зависимости от погоды, могла стать меньше или больше, но не пересыхала никогда. Однако непосредственно перед оградой оставалась возвышенная сухая полоса парка, неровной шириною метров пятнадцать-двадцать, а длиною – на всю сторону, примерно полтораста метров. Чтобы добраться туда, Геку приходилось как белке прыгать с камушка на камушек, на поваленный ствол, на кирпич и так дальше, пока не начиналось сухое место. Он полюбил сбегать сюда от невыносимой скученности больничного бытия, где под бесконечную трескотню репродуктора ели, воняли, спорили о большой политике и о месте у окна, выписывались и помирали никому не нужные больные. Геку в тягость было выслушивать глубокомысленные рассуждения соседа, пенсионера-эпилептика, о том, что «Линь Бяо, видать, попарывал „товарища“ Цзян Цин, не без того…»; он набрасывал поверх больничной пижамы фуфайку, которую выцыганивал у мягкосердечной бабки Клары, у неё же брал галоши прямо на босу ногу и – после завтрака и до обеда, после обеда до ужина – болтался в парке, чаще всего здесь. А отсюда, сквозь узорную металлическую ограду, открывался вид на реку, на старинную крепость, что раскинулась левее, на противоположном берегу, полускрытая разводным мостом, на телебашню и на голубые минареты в мусульманском крае. И прохожие случались редко в этих местах, и было здесь спокойно.
Кормили в больнице скудно и невкусно, гораздо хуже, чем у Мамочки Марго, но намного лучше, чем на зоне. И всегда почти можно было взять кусок хлеба на добавку. Гек поначалу отказывался спрашивать допкусок (на зоне такое – неправильно), но потом – решился (не для себя ведь). Дело в том, что он познакомился с полубродячей собакой, обитательницей окрестных свалок, которая в компании таких же шавок кормилась возле больницы. Однажды он отбил её, хромую, от более сильной и злобной бестии, и Плешка (так он её прозвал) была ему благодарна за это и всегда виляла ему хвостом. А он приносил и скармливал персонально ей кусок хлеба. Иногда хлеба или чего другого добыть не удавалось, но Плешка на это нисколько не обижалась – она знала жизнь, либо шла добывать дальше, либо пристраивалась возле Гека и вместе с ним грелась на солнышке. А он чесал ей за ухом и даже разговаривал с ней, гордый тем, что она выделила его из остальной человеческой стаи и не боится и любит его.
Патрик увидел его издалека. Гек соорудил себе сиденье из овощного ящика и, обхватив руками колено, глядел на льдины, лениво ползущие вдоль берега. Пегая собачонка с пролысиной на спине сидела рядом и тоже, казалось, наблюдала за бесконечной чередой рыхлых плит нерастаявшей воды. В больнице Гека варварски обстригли под ноль, и теперь уши его, от природы оттопыренные, выглядели ещё больше и малиново светились, пропуская сквозь
Плешка рассерженно затявкала, Гек обернулся. Патрик. У рыжего было какое-то странное выражение лица, непривычное, но Гек все равно испугался. Он спокойно смотрел на Патрика и, стараясь не вилять взглядом, пытался боковым зрением нащупать под ногами что-нибудь – кирпич, прут железный, стекла кусок… Он всякое повидал на зоне и попадал в переделки, но такую чудовищную смерть-машину, как этот Патрик, видеть ему ещё не доводилось. И дело не в том, что он уже взрослый, а Гек пацан, – нет. Все его общепризнанное умение и опыт в драках, которыми Гек втихомолку гордился, ничего не стоили перед этим типом. От осознания своей беспомощности тело наливалось слабостью, падала воля к сопротивлению, а ничего пригодного так и не попадало в поле зрения. Он кивнул Патрику и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, первый заговорил:
– По мою душу явился, да? Заканчивать меня пришёл?
Патрик вдруг смешался от этого печального спокойствия:
– Да ты что… Как раз наоборот, проведать пришёл. Бутербродов принёс. Тут и с мясом холодным, и с колбасой. На-ка, Марго готовила и привет передавала.
Повисло неловкое молчание. Гек прикинул про себя, сдержанно поблагодарил и взял пакет из рук Патрика. Плешка продолжала облаивать дерзкого незнакомца.
– Да отвяжись ты, подлюка! – Патрик, опасаясь за свои брюки, попытался пинком отбросить от себя Плешку, но зацепил только краем ботинка.
Плешка взвизгнула и мгновенно спряталась за Гека, в полной уверенности, что тот и сейчас отлупцует её обидчика.
– Ты зачем её пинаешь, падла?! – Глаза Гека налились бешенством и ненавистью. – Что она, жить тебе мешает?! Ах ты… Ведь она такая маленькая против тебя! Она…
«Ты и сам невелик», – внезапно подумалось Патрику, и горло его опять перехватило спазмом.
– Извини, ей-богу! Машинально, знаешь, получилось. Просто я с детства собак боюсь, потому что меня маленького покусала одна, – стал на ходу врать Патрик, – даже таких маленьких боюсь. Я не со зла, честное слово!
Гек уже взял себя в руки и только повторил, тоном ниже:
– Она маленькая… Я её тоже угощу?
– Конечно, пусть порадуется. Да ты и сам поешь. Как у вас тут? Чем лечат?
– Первые три дня уколы в задницу, а потом – ничего, даже градусник не ставили. Послепослезавтра, говорят, выписывают.
– Марго тебе вещи завезёт. Она у тебя в комнате лично пыль вытирает.
– Да откуда там пыль возьмётся, тряпок-то нет почти и окна наглухо закрыты.
– Джеймс велел, чтобы тебе за весь месяц заплатили по полной.
– Ладно. Хорошо бы, конечно… Если надо – отработаю, без вопросов. (Гек решил сразу после выписки рвануть на хавиру к Забу, отсидеться, потом ломануть чего-нибудь пожирнее – и на север, к тёплому морю, всю жизнь мечтал. Только вот как Плешку оставить… Или с собой взять?)
– Я тогда психанул не по делу, не учёл, что ты ещё… гм… Малёк. Но ты ведь сам нарывался, вспомни, как дело было…
Патрик заметно волновался, смотрел в сторону, и Геку почему-то стало его жаль. Плешка слопала толстенный бутербродище с маслом, с полукопчёной колбасой, а теперь удовлетворённо чесала бок задней здоровой лапой.
– Да помню. Не все, правда… Р-раз – и тут очнулся. Ну, я же тебе первый жоржа крутанул… – Гек поднял глаза на Патрика и тронул того за рукав. – Ты пойми… Я не против у тебя учиться – есть чему, – но мне нужно знать: приседать – зачем? Бить – почему на выдохе? Ну что я, корова на верёвке – идти без разбору, куда ведут? Я ведь всего-то хотел, чтобы ты объяснил толком – не только как, но и почему нужно вот так именно делать-то? Если тебе не хочется секреты раскрывать, то лучше я и учиться не буду, потому – неинтересно. А у тебя так не бывало?