Кромешник
Шрифт:
Оглушённый падением Гек поднял голову и замер: Дядя Джеймс уставил ему в голову здоровенный пистолет, невесть откуда вынутый, а широкая улыбка по-прежнему искажала его лицо:
– Ты чего разнервничался? Не нравится в морду получать? Я справедливо тебе двинул: ты меня своими «помногу-помалу» публично оскорбил, так? Так. Я же тебе без свидетелей ответ вручил. Здесь тебе не зона, здесь другие правила, а диктую их я, Дядя Джеймс. Разнести бы тебе прямо здесь башку, сволочонок, да все же ты выручил нас… или, во всяком случае, все сделал, чтобы выручить. А я добро помню. Мир?
Гек помолчал, обдумывая смысл и манеру ведения беседы этим Джеймсом, встал с пола и протянул ладонь для рукопожатия:
– Мир. (До весны
Дядя Джеймс не протянул свою в ответ:
– Ты сначала вымой руки-то, это первое. Второе: если надо будет поздороваться – я первый руку протяну. А третье – видишь, рука пистолетом занята, что я его – за ухо суну? – И Дядя Джеймс заржал своей шутке. Смех у Дяди Джеймса отнюдь не был заразительным, и веселился он в одиночку, к чему, впрочем, давно привык. – Патрик, когда твоя кляча вернётся? Тебе же придётся парня устраивать.
– Зря ты так, Джеймс, она ведь мать хоронит. Пацан пусть до послезавтра подождёт, Марго вернётся и организует ему, что надо. И не моя она, а своя собственная.
– Закрой пасть, а? Что за день такой б…й! Все меня учат, все штрафуют и поправляют… Слышишь, как тебя – Малёк? (Гек насторожил уши: он ему своей зонной кликухи не говорил.) Малёк, у человека горе, придёшь послезавтра, до этого все без изменений. Сегодня получишь расчёт за отработанные дни, а с завтрашнего – по новой ставке считать будем. Получишь через месяц либо окончательный расчёт и пинок под жопу, либо обмоем твою первую получку. Да, я распоряжусь, чтобы и за сегодня сотню подкинули. Хороший ты парень, дверь – вон там.
– Босиком я, что ли, в двери-то пойду, – пробурчал Гек, направляясь в терм за шмотками.
Дядя Джеймс, уже начавший что-то говорить Патрику, замолчал и, сдвинув брови, оглянулся на Гека:
– Босиком – это лишнее, оденься. Но если будешь ещё вякать попусту, вот как сейчас, то рано или поздно не то что босиком – с оторванными ногами побежишь! Энди мне про тебя рассказывал (Точно! Про «Малька» доложил Энди. Как я упустил из виду?), привык там, понимаешь, на малолетке основным расхаживать! А здесь подождать придётся. Все. Кыш. – Дядя Джеймс кивком показал Патрику следовать за собой и ушёл наверх.
Гек смыл кровь с лица, быстро оделся, проверил в карманах деньги, ключи от комнатёнки, ключи от точки дежурства и вышел на улицу. До конца смены и до послезавтра оставалась ещё бездна времени, и Геку было о чем подумать.
Дядя Джеймс осваивал новые территории не торопясь, основательно и осторожно. Трехэтажный особняк на Низком, дом 19, находился совсем в другом районе, в сфере влияния сицилийцев, быстро набирающих силы мерзавцев. Идея разместить там бордель по своей силе была близка к гениальной: у Дяди Джеймса появлялся в перспективном старом городе высокодоходный форпост. Кроме того, криминализированный по самой своей природе бизнес привлекал внимание полиции, с её мелочным вымогательством и дурацкими придирками, но он же позволял заводить с полицейскими тесные и тёплые, как кошелёк пенсионерки, отношения. А грехи и грешки клиентов и обитательниц покрывали куда более серьёзные дела, вершащиеся в недрах весёлого дома. Именно отсюда осуществлялась мелкооптовая поставка героина уличным толкачам, именно здесь проворачивались операции с контрабандным золотом и крадеными автомобилями. Дядя Джеймс, кроме небольшого армейского арсенала, в штабе на Старогаванской никакого криминала не держал, там был его офис, его гнездо. Здесь же, на отлёте, вдалеке от его безусловных и всем известных владений, проще стало проворачивать горячие дела. Полиция – другой район, другие люди. Им было легче не подозревать ни в чем особо отвратительном нечистоплотных, но в общем-то безвредных торговцев женскими гениталиями.
Местные плохо организованные преступные группировки попытались было прижать Мамочку Марго, но Дядя
Больше смертей и не понадобилось: фотографии в газетах, страшные слухи среди районного дна, подкреплённые щедрым мордобоем деморализованных аборигенов в злачных местах, – все это сделало своё дело, поползновения прекратились. Дядя Джеймс не обольщался лёгким успехом и решил подождать с полгодика, прежде чем продолжить экспансию. Детективы легко получили своего преступника, мелкого букмекера с запущенным раком желудка: тому надо было хоть как-то обеспечить будущую вдову с тремя детьми, а Герман по поручению Дяди Джеймса загрузил семью того сотней тысяч сразу и ещё двумя после суда. В пересчёте на доллары (а Дядя Джеймс, постоянно имея дело с «импортной» наличкой, привык все считать в долларах) получилось почти шестьдесят тысяч, но по крайней мере сорок процентов от этой суммы удалось компенсировать трофеями, оставшимися после братишек Мосластых, казнённых владельцев биллиардной. Суд присяжных после ознакомления с биографией убитых, якобы гнусно шантажировавших семью будущего «убийцы», признал бедолагу виновным, но при этом смертную казнь применять наотрез отказался: 10 лет, из них три года крытки – таков был приговор. «Сухарь» отсидел из них четыре с половиной недели, не считая двух месяцев до суда, и умер, все-таки прилично обеспечив свою семью на несколько лет.
Кто-то из недовольных, не решаясь отныне выступать в открытую, решил сделать мелкую пакость и настучал в городскую префектуру с надуманным доносом. (Расчёт был на авось.) Оттуда спустили оперативный циркуляр с приказом немедленно проверить. Приказ поступил утром, в участке контролировался ревизором, так что старший инспектор не смог предупредить своего финансового побратима Дядю Джеймса о готовящейся облаве. Штраф за запертые двери накладывал с тайным удовольствием, как бы оправдываясь частично перед своей совестью.
В тот день, кстати, Дядя Джеймс и его люди сортировали «розницу» – деньги, собранные с мелких распространителей наркоты. Там были талеры, доллары, иногда аргентинские песо, реже английские фунты, и все это – мелкими купюрами. Лягавые надорвались бы приделывать серьёзную статью по такому поводу, но деньги, до объяснения источников происхождения их владельцем (и владельца ещё назначать!), конфискуют, в смысле арестуют, что почти одно и то же. А двести тысяч в пересчёте на доллары на дороге не валяются! Так что когда прозвучал сигнал тревоги, на втором этаже, в «спортзале», поднялась суета: разложенные на десятки кучек деньги без счета опять запихивали в чемодан, а они, растребушенные из пачек, туда не лезли, а за ребятами глаз да глаз, чтобы по карманам не разбежалось…
– Смотри на дорогу, морда! – гаркнул Дядя Джеймс своему водиле, по прозвищу Мазила. – Не дрова везёшь!
На улице мела позёмка, давно уже стемнело – восьмой час. Дядя Джеймс возвращался в контору, где его ждала бумажная работа минимум на два часа, телефонные звонки и встреча с Франком, корсиканцем-наркоторговцем, его закадычным дружком-партнёром. Дядя Джеймс выбился в тот день из рабочего графика, а все из-за нелепой облавы, и устал больше обычного. Он знавал ребят, которые, сколотив приличную команду и получив статус Дяди, начинали брезговать черновой работой, прицепляли бабочку, заводили смокинг, разъезжали с телками по ночным клубам… Где они теперь? Вопрос риторический – либо парашу нюхают, либо прорастают из-под могильных плит в виде незабудок.