Кросс
Шрифт:
Она обмякла в моих объятиях, и только потом я услышал звук выстрелов. Два отдаленных хлопка. Стрелявшего я так и не увидел. Я даже не мог понять, с какой стороны донеслись выстрелы.
— Ох, Алекс… — прошептала Мария и замолчала. И больше не пошевелилась. Я даже не чувствовал, дышит ли она.
Прежде чем до меня дошло, что произошло, она сползла на тротуар. Я видел, что она ранена в грудь или в верхнюю часть живота. Было слишком темно, и в голове у меня все смешалось, и я не понимал, где рана.
Я попытался прикрыть ее, но увидел
Я и сам теперь был весь в крови. Кажется, я что-то кричал, но не уверен, что могу припомнить все, что произошло после того, как я понял, что в Марию кто-то стрелял и что ранение, кажется, очень серьезное.
Ко мне уже бежали охранники. Один из них был Рубин. Может, они хотели помочь. Но что ей теперь могло помочь? Я очень боялся, что не донесу ее. Она умирала у меня на руках.
Глава 15
До больницы Святого Антония было недалеко, и я бежал, торопясь изо всех сил, держа на руках беспомощную Марию. Сердце бешено колотилось, в ушах шумело, меня словно захватило гигантской океанской волной, готовой перемолоть нас обоих и утопить посреди городских улиц.
Я боялся оступиться и упасть, ноги ослабли и подгибались. Но я знал, что падать мне нельзя и останавливаться нельзя, пока не доберусь до больницы.
Мария — после того, как назвала меня по имени — не издала больше ни звука. Мне было страшно — может, от шока. И еще от того, что я плохо видел. Все вокруг было размыто, смазано и поэтому казалось совершенно нереальным.
Но я бежал.
Я выскочил на Индепенденс-авеню и наконец увидел впереди больницу Святого Антония и сияющую надпись «Скорая помощь». Всего в квартале от нас.
Мне пришлось остановиться, чтобы пропустить машины. Их было много, и они шли очень быстро. Я начал кричать, звать на помощь. С того места, где я остановился, мне была видна группа санитаров: они говорили о чем-то своем, но меня пока не видели и не слышали моих криков из-за уличного шума.
Выбора не было, и я осторожно ступил на проезжую часть.
Машины лавировали и тормозили, объезжая меня, а серебристый «универсал» вообще остановился. За рулем сидел раздраженный отец семейства, с заднего сиденья лезли вперед ребятишки. Никто не сигналил, может, потому, что все видели у меня на руках Марию. Или, может быть, из-за выражения моего лица.
Еще несколько машин затормозили, пропуская меня.
«Нет, мы прорвемся», — думал я. Потом сказал вслух, обращаясь к Марии:
— Мы уже в больнице Святого Антония. Теперь все в порядке, милая. Мы уже почти пришли. Держись, мы уже в больнице. Я люблю тебя.
Я добрался до противоположной стороны улицы, и тут Мария вдруг широко открыла глаза. Она взглянула на меня, проникнув, казалось, взглядом в самую глубину души.
— Ох как я люблю тебя, Алекс, — произнесла она и подмигнула. А потом глаза моей любимой женщины закрылись — в последний раз. И она ушла от меня навсегда. А я
Глава 16
Мария Симсон Кросс умерла у меня на руках. Я не сказал об этом никому, кроме Сэмпсона и Наны.
Мне ни с кем не хотелось говорить о последних мгновениях, что мы были вместе; мне не нужна была ничья жалость, ничьи расспросы. Я вовсе не желал удовлетворять чье-то любопытство, не хотел пересудов и шепотков. В последующие несколько месяцев, пока шло расследование, я ни разу ни с кем не обсуждал подробности того, что произошло напротив больницы Святого Антония. Все это осталось между нами — между мной и Марией. Мы с Сэмпсоном опросили сотни людей, но ни от кого не получили никаких ниточек, ведущих к киллеру. Судебное следствие забуксовало на одном месте. Мы отследили этого безумного киллера, присланного мафией, но он, как оказалось, улетел обратно в Нью-Йорк еще предыдущим вечером; по всей видимости, покинул город сразу после того, как убрался из моего дома. В расследовании нам помогало ФБР — потому что была убита жена копа. Но убийцей был не Мясник.
В два часа ночи, той ночи, когда она умерла, я вернулся к себе домой, по-прежнему с пистолетом в кобуре, и долго ходил взад-вперед по гостиной, укачивая на руках плачущую Дженель. Мне никак не удавалось избавиться от мысли, что наша малышка оплакивает свою маму, которая только что умерла перед входом в больницу Святого Антония, где Дженни родилась шесть месяцев назад.
Внезапно у меня потекли слезы, и все произошедшее навалилось на меня и придавило страшной тяжестью. Мне никак не удавалось справиться с рыданиями, и малышка плакала у меня на руках, и я никак не мог ее успокоить.
— Не плачь, маленькая, — шептал я. — Все в порядке, — говорил я бедному ребенку. Ее терзала болезнь, и она, видимо, очень ждала материнских рук, а не моих. — Все хорошо, Дженни, все хорошо, — твердил я, хотя и понимал, что это ложь. Нет, совсем не все в порядке! Твоей мамы больше нет. И ты никогда ее больше не увидишь! И я не увижу. Бедная моя Мария, милая моя! Она же никогда никому не делала зла, и я любил ее больше жизни. А ее вот так, вдруг, отняли у нас — по совершенно непонятной причине, которую мне никто — даже сам Господь Бог! — не в состоянии объяснить.
«Ох, Мария! — повторял я, укачивая дочь. — Как могло все это случиться? И как теперь жить после всего этого? Как мне справляться с детьми без тебя? Себя я жалеть не собираюсь. Просто я сейчас не в себе. Но я соберусь, обещаю тебе. Но не сегодня».
Я знал, она мне не ответит, но я чувствовал, что она слышит меня. Во мне продолжал звучать ее голос, и она говорила: «Ты со всем отлично справишься, Алекс, потому что очень любишь наших детей».
— Ох, Дженни, бедная моя деточка! Я так тебя люблю! — прошептал я, прижимаясь к мокрой от жара головке моей девочки.