Кровавые поля
Шрифт:
– Благодарю, командир. Сочту за честь.
«Но так ли это?» – спросил себя Квинт. Он не раз слышал, что велиты пользуются наименьшим уважением среди легионеров. Однако стать одним из них лучше, чем с позором вернуться домой. Или никогда больше не служить в армии.
– Не нужно говорить о чести. Лучше хорошенько подумай. Риму необходимы такие солдаты, как ты. Через год или два службы ты сможешь получить повышение и стать гастатом.
Квинта охватило радостное возбуждение, но боль в левой руке заставила не принимать поспешных решений. Если он сейчас начнет тренироваться вместе с велитами, то его ранение скоро
– Я подумаю, командир, – сказал он.
Коракс посмотрел на него, но тут его помощник прокричал какой-то вопрос, и центурион вернулся к своей работе.
Однако к тому моменту, когда Коракс написал ответ на нижней части пергамента Фабриция, разум Квинта проделал отчаянную работу. Отец грозил отправить его домой в самое ближайшее время – а так у него появился шанс остаться в армии. Он не мог перейти в другую кавалерийскую часть – Фабриций этого не позволит; к тому же офицеры знают, кто он такой. Однако здесь у него может получиться. И если он будет хорошо служить, его произведут в гастаты. План казался ему удачным, и походка Квинта обрела упругость, когда он возвращался к кавалеристам. Осталось лишь подождать, когда левая рука вновь обретет силу.
Но через несколько часов он был уже не так уверен в правильности своих рассуждений. Калатин ему сначала даже не поверил.
– Твой отец не станет отсылать тебя домой! – воскликнул он.
Но, увидев, что Квинт в этом уверен, он принялся всячески отговаривать друга от вступления в пехоту. Все очень скоро узнают, кто он такой. Новые товарищи никогда не будут считать его своим из-за акцента; не говоря уже о том, как много велитов гибнут во время сражений.
– Ты помнишь, сколько людей мы потеряли на берегу Требии? – запротестовал Квинт.
Однако последний довод Калатина произвел на него самое сильное впечатление.
– А как же я? – спросил он. – У меня не останется друзей. Не поступай так со мной, пожалуйста.
– Ладно, – пробормотал юноша, стараясь не думать об отце. – Я останусь.
Однако он не был уверен, что сможет долго все это выносить.
Этрурия, весна
Ганнон почувствовал легкий зуд и в сотый раз потер шрам на шее. Плоть в том месте, где ее коснулся раскаленный металл, исцелилась, но по какой-то необъяснимой причине привлекала мух, точно свежая коровья лепешка. Он раздраженно махнул рукой.
– Пошли вон!
– Здесь не так уж много мух, командир, – кротко сказал Мутт. – Тебе еще повезло, что сейчас зима.
– Говорят, летом в воздухе от них черно, – добавил Сафон.
Ганнон бросил на них раздраженный взгляд, хотя знал, что они правы. В середине лета он видел тучи мошкары, которая вилась над болотистой землей возле дома Квинта и покрывала укусами каждый открытый участок человеческой кожи. Впрочем, причин для раздражения у него имелось великое множество. Он вытащил левую ногу из глубокой грязи. Раздался громкий чавкающий звук. Ганнон попытался найти сухой участок земли, чтобы поставить ногу, но у него ничего не получилось.
– Что за адское место, – проворчал он.
– Так и есть, командир. Но ты найдешь отсюда выход, правда?
Не смеется
– Да. Я найду. Или Сафон.
Брат ухмыльнулся в ответ. Уже не в первый раз Ганнон подумал, что его предложение было слишком поспешным. Вчера он подошел к Ганнибалу и попросил разрешения повести в разведку отряд, чтобы отыскать более быстрый путь через топи, в которые попала армия. Сафон приятно удивил брата, предложив составить ему компанию. «Для моральной поддержки», – сказал он.
Ганнон невероятно обрадовался, когда Ганнибал согласился.
– Еще один отряд разведчиков вреда не принесет. Если кому-то по силам найти новый путь, то именно тебе. Ведь ты счастливчик, правда? – проворчал он, вытирая красную жидкость, сочившуюся из-под повязки, закрывавшей его правый глаз.
Ганнону была приятна такая похвала, и пришлось заставить себя не отводить взгляд. Люди болтали, что Ганнибал ослепнет и что они потеряют не меньше солдат, чем во время перехода через Альпы. Ганнон очень резко осаживал тех, кто распространял такие слухи. Их полководец провел армию через Альпы зимой. И теперь найдет выход из создавшегося положения с его помощью или без нее, сказал себе юноша. Но здесь, в этих диких, забытых богами местах, без Ганнибала, прежняя уверенность начала его оставлять.
– Возможно, армии следовало выбрать другой путь, – пробормотал он.
– Все не так просто, – возразил Сафон.
Ганнон вздохнул.
– Я знаю. Мы не хотели вступать в сражение, и у нас не оставалось выбора.
С наступлением весны стало известно, что Гай Фламин, один из новых консулов, передвинул свои легионы в Арретиум, что в Апеннинах. В ответ Ганнибал решил избежать столкновения с Фламином, а для этого пересечь пойму реки Арно, которая несла свои воды на запад, к морю, через центр Этрурии.
– Поход получился трудным, но план сработал, – сказал Сафон. – Мы не видели римские войска уже несколько дней.
– Конечно, нет! Зачем им сюда идти? – Ганнон сердито указал на окружавшую их со всех сторон воду.
– Скоро все закончится, – весело заявил брат.
В ответ юноша только фыркнул. Их положение лишь ухудшалось с того момента, как они вошли в дельту. Из-за сильных весенних дождей Арно вышла из берегов. Теперь, когда вся земля покрылась водой, оставался только один способ преодолеть эти пространства – выбрать путь и идти вперед. Этот способ оказался чрезвычайно опасным: десятки людей тонули в глубоких ямах, других уносило мощное невидимое течение. Вьючные животные также гибли. Некоторые начинали паниковать, и вода уносила их прочь, к верной смерти. Другие погружались по самое брюхо в жижу, и их не удавалось вытащить. Некоторых, более счастливых, убивали, с других снимали поклажу и оставляли умирать.
Часто подобное случалось и с людьми. Неверный шаг в сторону от тропы мог оказаться фатальным. Оказавшись в вязкой грязи по грудь или даже шею, солдаты просили их спасти. Сначала им пробовали помочь, но это лишь приводило к гибели других солдат, и от таких попыток пришлось отказаться. Фаланге Ганнона повезло – они потеряли только трех человек. В подразделении, в которое определили Бомилькара, погибло втрое больше. Не желая, чтобы его люди задыхались в грязи, Ганнон сам прекращал их мучения выстрелом из лука.