Кукла
Шрифт:
Наигранная беспечность для этой ситуации явно не подходила. И она решилась, поскольку дальше оттягивать было нельзя:
– Милый, у нас сегодня какой-то особый случай, да? Этот ужин, свечи… Да и ты какой-то странный.
– Ты решила от меня уйти? – грустно спросил Максим.
– С чего ты взял? – ответила вопросом на вопрос Линда. И даже как-то смутилась: ведь он ее действительно любит!
– Ты сегодня была у программиста.
– Да, ну и что?.. То есть – ты за мной следил?
– Прости. Я понимаю, что это низко, недостойно. Но я не смог себя сдержать. Ведь ты же понимаешь, что
– Это еще хуже! – вспыхнула Линда.
– Но ты не ответила на мой вопрос. Ты хочешь от меня уйти?
– Ах, ты ничего не понимаешь! Я ведь тебя люблю!
Линда ничуть не кривила душой. В эту минуту она действительно любила Максима. Любила искренне. И это делало ее похожей на обычную земную женщину. Да что там «делало», она и была таковой! Любила, глядя в его тревожные глаза, сопереживая ему. Может быть, через час, через день, через неделю это чувство и покинуло бы ее. Все может быть, поскольку мир полон неожиданностей – внезапных встреч, интересных открытий, свежих переживаний…
Была, конечно, вероятность того, что она испытывала не свои собственные чувства, что работали установленные в ней блокировки. Но ведь и обычные женщины тоже «запрограммированы». Одни программируют себя сами, внушая себе, что их избранники обладают некими восхитительными качествами, которых у тех нет и в помине. Других программирует пример родителей, подруг, книжные и телевизионные штампы. У третьих настройки активизируются в родильном доме, когда выстраивается цепочка: я люблю своего ребенка, а поскольку это и его ребенок, то я люблю его отца.
Но в любом случае каждая, даже самая запрограммированная женщина периодически вдруг начинает «сбоить». Близкий человек вдруг становится противным, даже отвратительным, когда в ее размеренную жизнь внезапно вторгается некто более красивый, умный, блестящий, обаятельный и душевный. Однако после измены, реальной или мысленной, все возвращается на круги своя, и любовная программа женщины вновь функционирует в режиме стабильности. С учетом, естественно, коэффициента усталости, накопившейся за долгие месяцы, а то и годы эксплуатации процессора. То бишь души.
В общем, женская душа – потемки. Точно такие же потемки существовали и в дальнем, потаенном сегменте операционной системы Линды.
– Послушай, милый, – сказала Линда столь нежно, что Максим вдруг словно ощутил прикосновение к лицу ее теплых ладоней, – тебе ведь не нужна раба. Раба, которая мало чем отличается от проститутки…
– Но ты же не раба! – перебил ее Максим. – Ведь сейчас, как я понимаю, ты говоришь абсолютно искренне. Ты же меня любишь не за деньги!
– В том-то и дело, что за деньги. За тот самый миллион, который ты за меня заплатил. То есть я не могу тебя не любить. И не потому, что я так хочу или ты так хочешь. Так хотят американские программисты! По-моему, это унизительно и для тебя, и для меня.
– И для чего же тебе еще один программист? Чтобы он вложил в тебя еще и свое какое-то желание?
– Нет, он всего лишь снимет с меня блокировки, которые делают меня чьей-то вещью. В данном случае твоею. Это будет обретение свободы.
– А если не получится? Нет, я не про то, что ты меня разлюбишь и уйдешь. Вдруг программист тебя изуродует? То есть ты станешь уже не собой, а чем-то страшным? Каким-нибудь исчадием ада! Если он, в конце концов, сотрет твою личность, твое «Я»? И ты умрешь. То есть станешь такой же, как была до августа, абсолютно бессмысленной.
Линда была потрясена этой совершенно бескорыстной любовью. Она наклонилась и нежно поцеловала Максима.
– Не бойся, – сказала она, – я буду его контролировать. Ведь я уже неплохо освоила все эти программистские и схемотехнические премудрости. Я не дам ему сделать ничего лишнего.
– А если?.. Ведь возможны же всякие неожиданности, всякие непредвиденные обстоятельства… Вдруг, например, когда он будет что-то в тебя записывать, вырубят электричество. И все сотрется.
– Ну что же. Значит, это судьба. И я слишком рано появилась на свет. А вообще-то, я где-то читала, что люди решаются на операцию, прекрасно зная, что они могут умереть на операционном столе. Так вот: то, что во мне сидит, от чего я хочу избавиться, – это и есть самое страшное для меня. Я должна от этого освободиться – или умереть!
Она замолчала, завороженно глядя на мерцающее пламя свечи.
В полной тишине часы в кабинете пробили двенадцать раз.
Линда очнулась от нахлынувших на нее раздумий и сказала просто и естественно, словно о чем-то совершенно заурядном:
– Когда я начну это делать, то буду думать о тебе.
А ты в это время молись за меня. Я где-то читала, что так нужно.
После этого говорить уже было не о чем. В такие минуты даже самые сокровенные слова становятся ненужными и фальшивыми. Линда и Максим достигли такого уровня душевной близости, когда разговор ведется без слов, когда он превращается в прямой обмен мыслями, отчетливо прочитывающимися во взгляде. Мыслями, которые, как музыку, невозможно объяснить и пересказать.
И тут бешеная сука, которая жила в Линде, напомнила о себе, велев спустить с плеча бретельку. Линда спустила. И прошептать тихо и смущенно: «Хочу». Линда прошептала. Тихо и смущенно, но с гримасой ужаса на лице, с гримасой страдания.
Максим изумленно вскинул брови.
Бешеная сука сказала, чтобы Линда взяла его ладонь и положила себе на грудь. Линда попыталась это сделать. Однако Максим отдернул руку. «Нет, я не хочу, нет, не сейчас же, не сейчас!» – воскликнул он.
И тогда внутренняя тюремщица, поняв, что сморозила глупость, наконец заткнулась и уползла в свою темную нору.
Линда, придя в себя после непродолжительного умопомрачения, осмотрелась вокруг, словно проснулась в незнакомом месте. И, поправив платье, сказала:
– Вот видишь, милый, какой иногда бывает эта любовь, которую мне вбили в голову программисты Силиконовой долины. Это ведь не я, это тупая и бездушная программа дергает меня за веревочки. Словно марионетку. А я хочу любить тебя свободно. И я смогу это! Я смогу, милый!