Кукловод
Шрифт:
– То есть, как это потерял память? – удивилась Урусова, – не заинтересовавшись нашими воинскими подвигами.
– Он ничего не помнит, из того, что было раньше…, – начал объяснять Николай Николаевич, но жена строго на него посмотрела, и он, смешавшись, не договорил.
Пришлось объясняться мне:
– Я случайно попал под обстрел французских пушек, рядом со мной взорвалась бомба, произошла контузия и я, действительно, ничего не знаю из того, что было нынешним летом. Князь говорит, что я вам оказывал какую-то помощь, я же ничего такого не помню.
– Даже меня? – искренне
– Совершено ничего.
– Разве такое возможно? – оглядываясь на присутствующих, неизвестно у кого спросила добрая женщина. Похоже, я ей не очень нравился и она была недовольна моим появлением.
Ей никто не ответил. Я же, обругав себя за то, что зря сделал такой крюк, решил не пользоваться сомнительным гостеприимством Урусовых и отправиться своей дорогой.
– Так вы вообще ничего не помните, даже кто вы? – задала очередной вопрос Марья Ивановна.
– Нет, я не помню только то, что случилось прошедшим летом, – ответил я, прервал разговор и вытащил из кареты свою амуницию. – А теперь позвольте откланяться. Мне срочно нужно попасть в Калугу, спасибо князь, что подвезли…
– Куда же вы, голубчик? – воскликнул Николай Николаевич, умоляюще глядя на жену. – Останьтесь, прошу вас.
Марья Ивановна строго посмотрела на мужа, и к приглашению не присоединилась. Под пристальными взглядами многочисленной дворни я надел на спину ранец, вскинул на плечо мушкетон, уже собрался распрощаться, как вдруг увидел своего возницу. Тот спокойно стоял среди дворовых Урусовых. Это явление удивило меня даже больше чем странное поведение барыни, кстати, совсем не характерное для хлебосольных русских помещиков.
– А ты как сюда попал? – окликнул я мужика, отворачиваясь от хозяев.
Гордей Никитич оказавшись в центре внимания, смутился и, запинаясь, ответил, что не хотел оставлять меня одного. Кажется, мне сегодня везло на странных людей и непонятные поступки.
– А где твои лошадь и сани? – спросил я.
– Лошадь здесь, – радостно сообщил он, – сама за нами прибежала, куда ж ей деваться! А розвальни, Бог с ними, все одно, оглобля сломалась.
– Это ваш мужик? – спросила Марья Ивановна.
– Нет, он сам по себе, – ответил я, и добавил, почтительно кланяясь, – а теперь позвольте откланяться, честь имею.
– Но как же так, – растеряно сказал Урусов, – Mari, попроси Алексея Григорьевича остаться.
– Право, куда вам спешить, скоро обед, – уже вдогонку, сказала она, – соблаговолите хотя бы с нами отобедать.
– Если только отобедать! – сказал я останавливаясь.
Мне стало интересно узнать, почему хозяйка так не хочет, чтобы я остался и, неожиданно даже для себя самого, решил поймать ее на слове. К тому же, если нам сейчас суждено так холодно расстаться, то чего ради, я занимался ее лечением в их прошлом и своем будущем? Странная ситуация с временной путаницей уже начинала руководить моими поступками.
– Вот и чудесно! – искренне обрадовался князь, а Марья Ивановна лишь вежливо улыбнулась и кивнула, тотчас перестав обращать на меня внимание.
Все тотчас двинулись в сторону дома. Я отправился следом за хозяевами.
Я уже насмотрела на дворянские усадьбы, и воспринимал их роскошь без особого интереса. Даже, старался вести себя, примерно как новый русский, после посещения Версаля: «Скромненько, но жить можно».
В парадную залу вошли только Урусовы и несколько старших слуг и то, сразу постарались слиться с интерьером. Николай Николаевич продолжал с восторгом говорить о победах русского оружия, замечательной стойкости наших солдат, но к своей чести, о собственных подвигах не распространялся. Марья Ивановна рассеяно слушала мужа. Было заметно, что она очень рада его возвращению, но война ее совсем не интересует и, она отчего-то сильно нервничает. Я это принял на свой счет. Похоже, что между нами этим летом что-то произошло, только бы знать что!
По виду княгиня Урусова никак не походила ни на бой-бабу, ни на стерву, хотя как большинство русских женщин, не отказывалась от самого тяжелого беспросветного в женской доле, руководить поступками своего мужа.
– Ты только представь себе, мой ангел, французы палят из ружей, кругом свистят пули, – воодушевленно повествовал Николай Николаевич, как вдруг супруга, глянула на него не то что строго, но как-то требовательно и когда он послушно замолчал, спросила меня:
– Неужели вы, Алексей Григорьевич, так ничего и не помните?
– Совершенно ничего, – покаянно ответил я, – у меня такое чувств, что вас с князем я вижу сегодня впервые в жизни. Такое иногда бывает, когда после контузии.
– После чего? – не поняла она.
– После удара взрывной волной. Рядом со мной взорвалась вражеская бомба, и меня взрывом ударило о землю.
Урусова пристально на меня посмотрела. Я глядел на нее невинным агнцем. Она кажется, мне поверила, но на всякий случай, спросила:
– И вы даже не помните, как меня лечили?
Теперь было впору занервничать мне. Марья Ивановна был женщиной бесспорно интересной, но совсем не в моем вкусе, однако чего не случается в жизни…
– Совершенно ничего не помню! – твердо сказал я. – Николай Николаевич мне сказал, что у вас были сильные боли? А как вы теперь себя чувствуете?
– Хорошо, спасибо, теперь совсем выздоровела, – не вдаваясь в подробности, ответила она и опять переключила внимание на мужа, с нетерпением ожидавшего возможности продолжить рассказ. Однако заботливая супруга не дала ему такой возможности, перебила на полуслове и отправила в покои, переодеться с дороги. Князь, в сопровождении камердинера, тотчас ушел и мы с Марьей Ивановной остались с глазу на глаз. Похоже, сейчас должно было начинаться самое интересное. Княгиня какое-то время молчала, потом спросила надолго ли я лишился памяти.