Кукловод
Шрифт:
– Раздеваться? Зачем? – удивилась барышня.
– Так полагается.
– Хорошо, – тотчас согласилась она, единственно, что уточнила, – а совсем раздеться или чепчик можно оставить? Маменька никогда ночью чепчика не снимает, говорит, что черти могут в волосы вцепиться.
– Чепчик можешь оставить, – разрешил я, сам еще не зная, что я буду делать дальше. После рассказа о юнкере Щербинине, мой романтический порыв, сразу пошел на спад.
– Хорошо, я разденусь, – спокойно сказала княжна, встала и действительно сняла через голову ночную
Она, как и большинство молодых девушек была «приятной для глаз».
– И что дальше делать? – спросила она стоя рядом с постелью.
– Ложись и закрой глаза, – распорядился я.
Девушка послушно все исполнила, легла на спину и разве что глаза зажмурила слишком сильно. Я посмотрел на нее. Без одежды она казалась полнее, чем в рубашке и не совсем здоровой.
– Вы теперь будете колдовать? – не зная, что я собираюсь делать, спросила она.
– Да, буду, – ответил я и взял в руку ее запястье. – Ты когда бегаешь, задыхаешься?
– Откуда вы знаете? – удивилась Марья и не выдержала, посмотрела на меня.
– От верблюда, похоже, у тебя, милая, порок сердца, тебе не с юнкерами сны смотреть, а лечиться нужно, – вздохнул я. – Ладно, чем смогу помогу, а потом я тебе в таком сне приснюсь, что никаких юнкеров вспоминать не захочешь!
Глава 4
Когда я проснулся, княжны в комнате уже не было. Ночной сеанс лечения, так мня вымотал, что лишь только я кончил свои шаманские пассы, крепко уснул. Когда Мария встала и ушла, я не слышал. Судя по тому, что в доме было тихо, наше «тайное свидание» осталось не раскрытым, и пока меня никто не призывал к ответу за растление девицы.
Первым делом я дернул шнур звонка. За последние тринадцать лет, что я пропустил в развитие страны, судя по косвенным признакам, здесь многое изменилось.
Во всяком случае, гостей селили не в каморки со скудными признаками мебели, а в комфортабельные комнаты, появились даже звонки. Впрочем, на мой вызов так никто и не явился, пришлось самому вставать и идти разбираться с завтраком.
Как обычно бывало почти во всех барских усадьбах, которые мне довелось посетить, дворни здесь было не меньше чем государственных чиновников в Российских учреждениях. Занималась она тем же чем и чиновники, слонялась, с деловым видом безо всякого видимого дела и прока.
– Эй, любезный, – окликнул я лакея со смазанной маслом, блестящей прической, – где бы мне…
Малый бросил на меня затравленный взгляд и словно на глазах растворился в воздухе. Пришлось идти дальше. Внизу в парадном зале на прежнем месте сидела энергичная ключница. Однако стоило мне посмотреть в ее сторону, как она сорвалась с места и, звеня связкой ключей, скрылась в неизвестном направлении. Только теперь я вспомнил, что благодаря словоохотливому возничему, меня здесь считают колдуном. Оставалось как-то выкручиваться самому, но тут появилась на горизонте Анюта и прямо направилась ко мне.
– Аннет! – радостно
Девушка презрительно на меня посмотрела, словно с ног до головы окатила холодной пеной зимнего штормового моря, и сделала не менее презрительный, чем взгляд книксен. Это у нее получилось так выразительно, что я не выдержал и покатился от хохота. Анюта сначала еще больше рассердилась, даже гневно блеснула своими синими глазами, но потом, глядя на меня оттаяла и засмеялась сама.
– Ну, не сердись, пожалуйста, – отсмеявшись, попросил я, – не мог я тебя вчера к себе пустить, так получилось…
– Знаю, барчук, поди, на меня жалиться приходил, – окончательно прощая, сказала она, – надоел он мне. Всю только обслюнявит, а платочка за полушку не подарит. А вас, как встанете, барыня просила к ней прийти, они в малой гостиной сидят.
– Ладно, пойдем к барыне, – согласился я. – Ты не знаешь, где у вас можно позавтракать?
– Могу приказать в комнату принести, а хочешь, так в буфетной.
– Лучше в буфетной, – решил я, уже наученный, как тут приносят заказы. – Что княгиня, здорова?
– А чего ей сделается, все утро с барышней шепталась, теперь вас дожидается.
– Да? – без особого восторга сказал я. – Интересно, о чем это они шептались…
Марья Ивановна в роскошном утреннем платье сидела на большом бархатном диване в окружении трех дам достойного возраста, и немного походила на парадный портрет Екатерины II.
Впрочем, к такому идеалу стремились многие матроны этой эпохи. Я подошел и почтительно поклонился.
– Садитесь, любезный Алексей Григорьевич, – ласково сказала она, и у меня сразу же отлегло от сердца. Похоже, пока меня не собирались принудить загладить дочерний грех женитьбой.
Я поцеловал у княгини ручку и сел рядом на краешек дивана, вполне сообразно моде этого времени: согнув одну ногу в каленее, а другую, отставив на отлет. Сидеть так было неудобно, зато выглядел я эффектно.
– Я хочу поблагодарить тебя за Машу, – переходя на «ты», сказала матрона. – Она тобой не нахвалится!
– Ну, наше дело такое, так сказать, долг, и вообще, – не зная, не только, что говорить, но даже что по этому поводу думать, забормотал я.
– Я ее уже ругала, что она меня не разбудив, сразу отправилась к тебе, – продолжила княгиня, – да видно дочка права, слишком большая у нее нужда случилась!
– Это ничего, какие еще церемонии, – поддакнул я, пока еще не понимая, о чем идет речь.
– Маша говорит, что ты волшебник, она почти перестала задыхаться. Поверишь, мы так измучились, ничем не умея помочь. Доктора говорят, это со временем пройдет, но я им не верю. Это так страшно когда болеют дети!
– Так ей стало лучше? – наконец уразумев, что речь идет о болезни, спросил я.
– Да, много лучше, она даже пошла погулять. Ты уж, Алексей Григорьевич, не сердись на девочку, что она подняла тебя в такую рань.