Кукук
Шрифт:
Катрин дала мне пару дней назад книгу Дженет Фрейм о психиатрической клинике. Автобиографический роман новозеландской писательницы. «Лица в воде». Написан в 1961-м году. «Кукушка» — в 1962-м. У Катрин, кстати, и «Кукушка» есть, причем, в оригинале.
В тексте опять-таки куча пересечений с моим опытом. Забавно также было встретить там мистические слова «кукушка» и «Мёрфи»:
«Ein Regenbogen und ein Kuckucksruf
treffen sich nie mehr,
nie mehr, ich und du,
bis zur Grabesruh».[135]
И
«Murphy, reich mir deine Hand».[136]
Зашла Катрин. Села рядом. Разболтались. Приземлились на тему гороскопа. Я сказал, что мало что об этом знаю и вряд ли во всё это верю.
Она: Напрасно. Оттуда можно многое почерпнуть о своем характере.
Я: Я Дева. Что ты знаешь о них?
Она: Перфекционисты и очень придирчивые.
Я: Точно. Ужасные качества…
Она: Перфекционисты в семейных отношениях.
Я: О, тут мимо… А ты кто?
Она: Я рак.
Я: А что делают раки?
Она: Они очень чувствительные. Живут чувствами. Очень ранимые…
Я: Ну, это более позитивные качества, чем мои. Тебе повезло.
Она: …да, очень ранимые… Я утром очень на тебя обиделась на KT.[137]
Мы рисовали сегодня за одним столом, и я первое время пытался над ней подшучивать. Говорил, чтобы она рисовала поабстрактнее, иначе воспитательница «придирается». Я, мол, только и отдуваюсь за скрытые смыслы своих рисунков. А Катрин этим шуткам, как оказалась, была не рада. Стала закрывать рукой от меня свои цветы с зубчиками. Я оставил её в покое и стал раскрашивать своего рыжеволосого ангела, до жути похожего на соседку.
Катрин, сказав мне о своих обидах, стала вести себя довольно странно. Заволновалась. Засмущалась. Было видно, что она хочет сказать мне что-то важное, но стесняется. Я взял её руку в свою и попросил прощения за свои безобразия. Она сказала, что ей было всё это неприятно из-за того, что я в тот момент был до жути похож на её последнего приятеля, с которым она расплевалась и не хочет больше видеться. Тот тоже Дева.
Я: А что ещё ты знаешь о себе-раке?
Она: Что ещё?..
Я: Да.
Она (засмущавшись пуще прежнего): Не скажу. Нет, не скажу…
Всё это время я держу её руку в своей. Рука холодная и бесчувственная. Я уже забыл, когда мне было так хорошо от прикосновения. Катрин затихла и ничего больше не говорит. Я жду того, что она мне ответит своими пальцами, сожмет в ответ мою руку, тогда бы я её поцеловал, но этого не случилось… Я предложил ей пойти прогуляться. На улице я опять взял её руку, и она опять не отдёрнула её, но и не ответила, оставив безвольной.
Когда мы проходили мимо загона для лошадей, мне показалось, что я слышу позвякивание уздечки за спиной. Обернулся. Никого нет. Опять звук. Ах, это же серёжки!..
Мы гуляли более часа. Всё это время Катрин выглядела смущённой
Вспомнилась цитата из недавно прочитанной книги Ирвина Уэлша:
«Их руки сблизились, пальцы переплелись. Скиннер уже давно понял, что простые объятия могут быть интимнее любой интимности. Теперь оказалось, что иногда достаточно даже касания рук. Он посмотрел на ее кольца, потом в большие карие глаза, где плавала печаль, и в его сердце поднялась теплая волна».[138]
У Катрин на каждой руке по три серебряных колечка… Одно из них — змейка. На указательном пальце левой руки…
Я сказал ей, что если я всех пугаю своим взглядом, то мне следует прописать темные очки, а ей, чтобы не обижаться по пустякам, обзавестись бронежилетом. Дамским, облёгчённым…
Я не знаю, что об этом обо всём думать. Маркус уже раз спрашивал меня, что у нас там с Катрин такое. Я ответил: пока ничего.
Ага, ничего! То-то она всё свои кудри на палец накручивает.
Не знаю. Не замечал…
Я заметил лишь два факта.
Первым было то, что я попросил у соседки Катрин по комнате, у Сабины, машинку для волос, хотел сбрить свой хайер. Катрин ужаснулась моему решению и сказала, чтобы я ни в коем случае этого не делал. Иначе она перестанет общаться и со мной, и с Сабиной. Вот так — категорично! Меня это удивило. Более того, она, как я на следующий день случайно услышал из комнаты отдыха, просила Сабину не давать мне машинку.
Вторым наблюдением было то, что Катрин знала, сколько граммов весит моя таблетка. Она, когда я сказал ей, что уже месяц как не глотаю свой Mirtazapin, ответила, что её таблетка весит в три раза меньше моей: 15 граммов к моим 45. Надо же — подсмотрела на столике с медикаментами!
С чего бы такое внимание ко мне?!
Ну, и ещё — как-то раз она сказала мне, что сразу выделила меня из всей группы и я ей наиболее симпатичен…
На следующий день Катрин была отстранённой и от этого ужасно далёкой. Я, видимо, опять что-то сделал не так. Я опять как-то не так пошутил и что-то не то сказал.
Она лишь зашла попрощаться, т.к. уезжала на выходные домой. Я вызвался проводить её до вокзала. Она сказала, что едет не на поезде.
Я: А на чём?
Она: На машине.
Я: На машине нельзя. Ты же подписала бумагу…
Она: Я иногда нарушаю правила.
Я: Понятно. Как я с таблетками. Ну, тогда — счастливого пути!
Она: Пока! Увидимся…
Я сидел с книгой весь вечер и думал о том, что Катрин выдавила из меня Татьяну, не став при этом моей любовью. Как, по всей видимости, выдавил меня в своё время Танин Торстен. Раз — и меня больше нет для неё. Раз — и Тани теперь больше нет для меня. Я окончательно перестал вспоминать о ней. Всё. Любовь к ней прошла. Ноль чувств по отношению к Татьяне Александровне. Я наконец-то свободен. Она от меня тоже…