Лабиринты надежд
Шрифт:
Сид видел, как выпрыгнул из окна на восьмом этаже кот синьоры Висенто. Бедняга не выдержал воздержания. Он страшно выл, кидаясь грудью в запертые двери, и, как утверждала хозяйка, разбил мочевой пузырь. После чего выбросился из окна и умер в страшных мучениях на каменном тротуаре. Это было красивое и сильное животное. Сиду не нравилась такая перспектива. Девушка, потянувшая его в подворотню, казалась в свете фонарей призрачно-прекрасной. Воплощение порока, если его писать красной и черной краской. В этот день Сид получил деньги за уборку мастерской. Он протянул девушке сто лир. Затащив парня в грязный,
– Тебя что, невеста напугала?
– Шаря в его брюках, девица расхохоталась. Винный перегар, смешанный с запахом сигаретного дыма и жвачки вызвали у Сида рвотный спазм. Он сбежал, так и не поняв вопрос проститутки.
Через пару месяцев он все понял. Все. Сразу - все. В соответствии с расписанием Сид задержался после занятий, чтобы привести в порядок помещение студии. Иногда он делал это и за других, спешивших к более интересным делам. Ему нравилось наводить чистоту и порядок, сражение с грязью, хаосом оставляло привкус маленькой победы. Еще немного - и он впрямую подступить к главному врагу, таящемуся в потемках человеческой души.
К вечеру коридоры училища опустели. Домыв полы в мастераской, Сид потащил в туалет ведро и швабру. И вдруг услышал голос. Голос пел гаммы: а-а-а-а-аааа... И снова, и снова, выше, выше... Сид, согнувшись, стоял под дверью вокального класса, не замечая бегучего времени. Дверь распахнулась,шарахнув его по лбу. Со звоном в ушах Сид отпрянул и застыл столбом. На него смотрела девушка из породы святых - такие перевелись ещё в шестнадцатом веке - голубые глазищи в пол узенького лица, полные сострадания. Падающие за спину волосы светятся старым золотом. Настоящие тициановские кудри.
– Бедненький...
– Она прикоснулась прохладной ладонью к его лбу. Если не приложить металл, будет огромная шишка.
– Сбросив туфельку, большеглазка достала монету.
– Вот!
Эмили исполнилось всего пятнадцать, она училась в обычной школе, а по вечерам брала уроки вокала. Ее родители, служащие заводской конторы, нарожали кучу детей. Но лишь одна Эмили была похожа на ангела.
Для Сида замелькали сумасшедшие дни - каждый равнялся нескольким годам, - он взрослел, мудрел, становился сильным, великодушным. Целуя Эмили, он понял, в чем состоит смысл жизни, а рисуя её - поверил в свое призвание. Физическое сближение стало естественным продолжением их душевной близости, полного, всепоглощающего единения. Сид понял, что значит быть мужчиной и как погано звучит присказка дяди, выпроваживающего очередную шлюху: "Мы с этой крошкой слились в экстазе". Все равно что блевать в храме...
Однажды, обнимая Эмили на старом кожаном диване в мансарде Джузеппе, Сид пришел в себя от громкого смеха:
– У тебя неплохо выходит, племянничек! И все причиндалы на месте. А я уж хотел его кастрировать. Зря, правда, птичка?
Сид задохнулся от негодования - дядя обращался с Эмми как с одной из своих шлюх.
– Вон!
– сказал повзрослевший Сид. Тихо, но, видимо, чрезвычайно убедительно. Джузеппе как ветром сдуло.
– Мы поженимся, когда Эмми исполнится семнадцать, - заявил Сидней, представ перед дядей с потупившей глаза любимой. Джузеппе криво
– Понятно. А как же! Это святое.
Когда проводив девушкуСид вернулся, Джузеппе сидел на стуле с бокалом вина в одной руке и с кистью в другой. Расставив у стены в ряд карандашные наброски портретов Эмили, сделанные Сидом, он пририсывывал им ярко-красные губы.
– Все бабы - шлюхи. Поверь мне, парень. Чем раньше ты это усечешь, тем спокойнее будешь жить.
И тогда Сид ударил кулаком в его пухлую, до синевы выбритую щеку. Джузеппе рухнул на пол вместе со стулом, но не ответил ударом. "Гаденыш...", - прошипел он, скрываясь в ванной.
Затем Эмми куда-то пропала, очевидно, уехала к родителям в деревню. А через пару дней, вернувшись после занятий в мансарду, Сид застал там то, что никогда не должен был видеть. Он предпочел бы вообще не рождаться, предпочел бы умирать в муках на булыжниках, как соседский кот... Он... Сид истошно завопил, зажимая уши от собственного крика. Подмяв под себя голую девушку, Джузеппе смачно, с преувеличенной страстью занимался с ней любовью. Она стонала. Это не было насилием...
Сид блуждал по городу, не думая ни о чем. Он был похож на наркомана, принявшего хорошую дозу: бессмысленный взгляд огромных глаз с затаившимся на самом дне безумным отчаянием.
Он спустился в метро, садился в пустевшие к ночи поезда, выходил на станциях, пробирался через переходы, торчал возле собиравших милостыню калек, присоседился к балдевшим в тесном кружке членам какой-то секты с бритыми головами и нашитыми на грязные балахоны звездами. Потом стоял у края платформы, не отрывал взгляда от блестевших рельсов. На станции, полутемной и пустой, было тихо. Гул приближающегося состава прозвучал для Сида призывом. Призыв звучал все громче, громче... Лязг колес по узким, острым, блестящим рельсам... Сейчас грохот станет невыносимым и он рухнет вниз, превращаясь в куски мяса...
– Эй, парень...
– Крепкая рука легла на плечо Сида, встряхнула его и оттолкнула прочь. Сид не поднялся. Скорчившись на холодном, заплеванном кафеле, он заплакал...
А потом был замок. Голубая комната... Кровать с драпировкой в изголовьи, распахнутое в сад окно. В огромных листьях каштана шелестел дождь, пахло мокрой травой, лекарствами, чаем... Сид запомнил ощущение странного удовольствия, комфорта, покоя, которых, кажется, он только и ждал на этой земле. Сидевшая рядом пожилая женщина в переднике медсестры вскочила, выбежала за дверь, восклицая: "Пришел в себя! Смотрит!"
Появился седовласый полный господин и другой - тоже крепкий, помоложе, с редкими русыми волосами. Оба светло улыбались, склонившись к Сиду. Седовласый оказался доктором. Русый - зозяином дома - Гуго ди Ламберти. Он называл себя графом, и так же, как госпожа Флоренштайн, старался завоевать симпатию гостя.
– Вам повезло, молодой человек. Если бы не господин Ламберти, все могло бы кончиться весьма плачевно, - сказал доктор.
– Но теперь, я надеюсь, дела пойдут нормально. Завтра вы расскажете мне, что произошло, я проведу небольшое исследование... мы постараемся справиться... К счастью, как я понял, беда не в наркотиках, а в некой душевной драме. Вы пережили шок... На ваших глазах случилось нечто ужасное.