Лапти

Замойский Петр Иванович

Жнейки после обеда стояли возле церкви. Парень выбрал самую лучшую, запряг лошадей и увез. Часа через два жнейку он бросил на дороге. Ее, искалеченную, еле доволокли колхозники до места. Дядя Яков пошел в правление.

— Товарищ Бурдин, если ты не знаешь нашего народа, ты не суйся. Ты кому дал жнейку? Ты врагу ее дал. Это племянник Петра Сергеева. Если б ему, черту, нужна была жнейка, он бы у дяди взял. Проделку он учинил колхозу.

— У них и рожь скошена, — вставил машиновед. — Нарочно взял, чтобы сломать. Отец его — противник

колхоза, а про дедушку и говорить нечего. И сейчас за барина, который лес им отказал, в мазанке молится.

Бурдин вспомнил:

— Не тот ли старик, который старостой у них был?

— Он самый.

— Лесу я у них весной на вальки просил, а он меня отчитывал.

— Он, он, слепой идол.

У жнейки сломаны две граблины, сбита платформа, лопнул шатун и не хватает трех ножей. Больного человека не осматривали бы так, как осматривали колхозники жнейку. Узнали, что парень сломал жнейку о столб на гумне, а потом погнал лошадей и притворился, будто лошади испугались. Въехал в мелкий лес, нажал рычаг, и о кусты поломались ножи и граблины.

Говорить с сезонником взялся Бурдин:

— Немедленно исправить за свой счет жнейку.

— Хорошо, — ответил парень и ночью уехал.

Ремонтировалась жнейка два дня. Покаявшись, Бурдин решил:

— Без бригадиров никому ничего не буду давать.

Свои

Приехал председатель райколхозсоюза Орлов. На собрании актива колхозников заслушал доклады Бурдина и Сотина. Все как будто хорошо. Вынимает из кармана газету и спрашивает:

— Вы читали заметку о вашем колхозе?

— Нет, — ответил Бурдин.

— Слушайте, что пишут о вас:

РАБОТА НА «УРА»

В колхозе «Левин Дол» работа идет будто дружно. Конечно, есть и достижения: обобществили рожь, засилосовали три ямы, идет уборка овса, лесу навозили на конюшни. Но спросите любого колхозника, за что он работает, — не скажет, потому что не знает. В чем же дело? А в том, что нет распорядка в расстановке сил, плохо организованы группы, а главное — все еще до сих пор не перешли на сдельщину, не разъяснили ее колхозникам. Нашему активу надо почаще бывать в поле и провести по группам разъяснения о сдельщине. Потом нет премиальных, не отличаем одного работника от другого, ценим всех одинаково, без учета количества и качества. В колхозе есть подкулачники. Они агитируют против сдельщины, а наше правление за этой агитацией зорко не следит. И немедленно надо организовать ударную группу из молодежи, с комсомольцами во главе, как по молотьбе ржи, косьбе овса и севу.

Свой

— Правильно написано? — прищурился Орлов.

По лицам можно было догадаться, что правильно, только сознаться в этом никто не хотел. А Бурдину было неловко. Он досадовал, что тот, кто писал, прежде чем это сделать, не поговорил с ним. Но высказать такую мысль было неудобно.

— Да, верно.

Взглянул на Петьку:

— Как

ты, Сорокин?

Петька взъерошил волосы:

— Комсомольскую группу обязательно надо… Я же говорил тебе.

— Это ничего, — положил Бурдин руку на газету. — Это очень хорошо. Ведь «Свой» пишет, Сорокин?

— Свой, — понял Петька намек Бурдина.

Власть на полях

В третью группу для беседы о сдельщине пошли предрайколхозсоюза Орлов, Бурдин и счетовод Сатаров.

Хотя и привык Орлов проводить массовую работу в полях, но шел он в третью бригаду не без робости. О ней наслышался много, а по дороге и счетовод настраивал:

— Народ аховый. Особенно бабы. Посмотри, что вытворять начнут.

Бригадир Селезнев, который уже успел сказать бабам, зачем идет к ним начальство, шел навстречу. Он учтиво подал руку Орлову и, обернувшись к вязальщицам, намеревался окликнуть их.

— Подожди-ка, — остановил его Орлов, — скажи, какое настроение у них?

— В части этого вопроса, — начал Селезнев, — могу ответить, товарищ Орлов, самое хорошее.

— О сдельщине говорил с ними?

— Разъяснительную работу, в общем, за недостатком времени провести не удалось, но индивидуально прорабатывал.

— Что говорят?

— В части разговоров пришлось прощупать склонность.

«Вижу твою склонность», — подумал Орлов.

Они направились к ближайшей группе вязальщиц. Те быстро окружили их и, видимо, готовились загалдеть. Но Орлов, догадываясь, строгим голосом громко спросил бригадира:

— Сколько с утра связали?

— Относительно количества телег точно подсчитать не удалось, но вскорости выясним.

— Да не про телеги я тебя спрашиваю, а про гектары.

Окинув взглядом поле, Селезнев прищурил глаза и как бы принялся высчитывать в уме.

— Полагаю, гектаров сорок, Как минимум.

Он соврал так явственно, что даже бабы ухнули.

— Кстати, как ты учитываешь работу колхозниц?

Селезнев вынул из кармана синюю тетрадь.

— На данный отрезок времени учет ведется правильный.

— А ты покажи мне.

В тетради старательно были выписаны фамилии на каждое число. А сколько кто наработал, не указано.

— Тут у тебя как в поминанье. Сколько же за все время, хотя бы в общем, связано?

Зажмурив глаза, Селезнев что-то начал шептать. Орлов похлопал его по плечу:

— Ты в небе на галках посчитай.

Бабы сходились, бряцали кружками, привязанными за пояс. Потные, загорелые, обступали они Орлова. Водовоз, заметив подходившую Фингалу, сказал Орлову:

— Эта у них коновод.

Как бы невзначай глянув на Фингалу, Орлов ничего в ее лице злобного не нашел. Наоборот, была она лицом приятнее многих и довольно недурна.

— Фингала, — крикнули ей, — иди сюда!

Она держала голову высоко и гордо. С уважением расступились перед ней бабы, и она остановилась против Орлова. Грудным голосом поздоровалась: