Лапти
Шрифт:
Отлогий берег Левина Дола облеплен бабами, как саранчой. Быстро поснимали они несложную одежду и, совсем не обращая внимания на мужиков, полезли в реку.
Слышались всплески, оханье, крики, и казалось, что от такого множества тел река вздулась.
Бабушка Акулина, повивалка, принявшая в свои руки не одну сотню младенцев, под старость никому не стала нужна. Искренне ждала она смертного часа, но смерть где-то замешкалась.
Сноха, у которой она приняла в свои руки восьмерых ребят, порядочных теперь лоботрясов, возненавидела свекровь, и бородатый сын, единоличник,
— Скоро, что ль, умрешь?
Однажды Прасковья, проходя мимо избы бабушки Акулины, заметила, что та стоит за углом, плачет.
— Ты что, бабушка?
— Доченька, палку ищу.
— Зачем?
— Побираться идти хочу. Сын выгнал. Хлеб, слышь, чужой жру.
— Свой найдем, — сказала Прасковья и взяла старуху к себе. Потом сходила в совет, тот произвел в семье раздел, и бабушкину землю, вместе с посевом, передали в колхоз.
Когда на вязку овса ушли все, кто только мог, обнаружилось, что для вязальщиц не хватает готовых поясков. Молодые бабы пояски крутить отказались, выгоды от этой работы мало, и тогда Сотин вспомнил про старух.
На следующий день во всем селе были призваны полуслепые, горбатые и еле двигающиеся старухи. Крутить пояски — дело легкое, на это они годились. К избе каждой свалили по полтелеги мокрых обмолотков, старухам вынесли скамейки, чурбаки, и они — где по одной, где по две, а то и по три — принялись за работу. Помня о сдельщине, каждая складывала свои пояски особо.
Возле Прасковьиной мазанки сидели пять старух, среди них Акулина. Она уже забыла о смерти, а привычно брала прядь обмолотков, разделяла пополам, стыкала колосьями и крутила. У ног лежала большая куча готовых поясков. Вот заедет возчик, брызнет ведра два на пояски, отсчитает, положит их на телегу, отметит в книжке — чьи и повезет в поле.
Сотин едет яровым полем. В пятой группе по вязке овса работает Авдеева жена, вдовы — Устя и Любаня. Группа эта взялась работать сдельно — не с гектара, как другие, а с количества снопов. Сотин возражал против такой сдельщины, говорил, что придется считать снопы и на загоне и даже за каждой бабой, а Орлов стоял и за такой способ.
— Каждая вязальщица будет заинтересована как можно больше связать снопов.
Рядом с пятой работает четвертая группа. Групповодом там жена Сотина. Полевод зашел сначала к ним. В крестцах подсчитал, что в среднем гектар овса дает тридцать телег. Взял верхний сноп, ткнул под поясок большой палец — туго.
Тогда направился в пятую группу. С края вязала Авдеева жена.
— Маша, здорово, — сказал он. — Как дела идут?
— Поясков, дядя Ефим, не хватает.
— Овсом вяжите. Овес крупный.
— Рвется он.
Любаня, вязавшая рядом с Авдеевой женой, отбросила сноп:
— Сушь-то какая, дядя Ефим! Ни один поясок не терпит.
Сотин взял прядь овса и сделал поясок. Расстелил его, положил на него кучу и туго связал сноп.
— Это ты с краю взял. Там волглый, а ты возьми в середке.
Полевод пошел на середину, стал на Любанин ряд и начал крутить поясок. Верно, солома перекручивалась.
— А почему вам поясков не хватает?
— Мало подвозят.
— Подвозят столько, сколько и в другие группы.
Оглядел Сотин поле, посмотрел на крестцы, и какое-то подозрение взяло его. Быстро прошел к обносу, подсчитал
— Хорошо идет дело, Вася?
— Пока ничего.
— Ну-ка, трогай.
И когда жнейка, колыхаясь, затрещала, начал считать:
— Раз, два, три… раз, два, три…
Крикнул парню:
— Обожди-ка! Кто тебе велел третьей граблиной сбрасывать?
Парень отвернулся в сторону нескошенного овса и скороговоркой ответил:
— Овес-то вон какой густой.
— Так, так. Стало быть, сам додумался? А приказ правления знаешь, что четвертой граблиной по этому полю сбрасывать?
— Не слыхал.
— Ну, если ты такой глухой, я тебя сниму с жнейки. Поэтому вы и взялись работать со снопов. Из снопа два снопа делаете. Переводи сброску на четвертые.
Бабы видели, как Васька спрыгнул с сиденья, повертелся возле жнейки и поехал снова. Авдеева жена вслух считала:
— Раз, два, три, четыре.
Отвернувшись к бабам, сердито проворчала:
— Ишь, черта толстого принесло к нам.
Каждый в деревне знает, что есть в году две таких летних недели, которые кормят год. В эти недели нахлынут одновременно самые главные работы. И рожь молотить, и чечевицу косить, а там овес поспел, озимое сеять пора, бабам посконь надо брать. От зари до зари страдает мужик-одиночка. И страшно тому, у которого ребятишек куча, а работников — только он да жена.
Перфилка, может быть, и управился бы, но в самую страду жену схватило животом. Заметался мужик: то овес бросится косить, то за снопами поедет, то молотить примется, а ни одного дела до конца не доведет. Начал было овес косить, а вязать некому, — оставить на рядах, пойдет дождь, — прорастет. А тут сеять бы, да земля не двоена. И сеялку нигде не достать. Под соху долго, под борону — какой уж сев, — пырей да сурепка сразу заглушат.
Поле у Перфилки возле горы Полатей. Обернуться за день можно только раза два. И решил тогда Перфилка ночей не спать, а управиться. Упорный он человек.
В одну из таких ночей гнал лошаденку в третий раз за снопами, гнал во всю рысь. Лошадь спотыкалась, чуть не падала, но пощады от Перфилки не ждала. И не заметил он, что впереди под уклон оврага ехали порожняком обозники соседнего села. Были обозники слегка подвыпивши, и им невдомек, что сзади скачет шутоломный единоличник. В самой ложбине со всего размаху врезалась Перфилкина лошадь грудью на спицу задней телеги. Что-то хрястнуло, а Перфилка, ударившись головой о крюк наклески, скатился в рытвину. Мужики стащили его лошадь с задка чужой телеги и ускакали от греха подальше. Очнулся Перфилка в полночь. Взошла луна, В груди лошади торчала спица. И не заплакал Перфилка, а, зажав затылок, пошел к селу. Лег там на чьем-то гумне в солому и до самого утра не мог согреться. Утром всхлипнул, — горе было велико, — но, вспомнив, что слезами себе не поможет, а колеса, пожалуй, кто-нибудь с телеги стащит, он побежал к Митеньке, троюродному дяде. Митенька посочувствовал горю, но побожился, что лошадь дать не может, и советовал обратиться в артель.