Лапти

Замойский Петр Иванович

— Не знаю, — откровенно сознался Василий.

— Об этом и разговор. Вот глядите, передо мной лежат две девки. Хорошие девки, колхозные, и грызут подсолнухи, тоже колхозные и тоже хорошие.

— Уж и погрызть нельзя, — заметила Сонька.

И еще пример. В нашей бригаде много таких, которые работают хорошо, но как они относятся к колхозному имуществу? Вот вам… Товарищи, — вдруг перебил сам себя Петька, посмотрев на Машку, — что это такое? Я речь начал, а она уже дрыхнет? Оттащите ее в кусты.

Машка действительно, как грызла

подсолнухи, так, уткнувшись носом в решето, и уснула. Два парня подошли к ней, один взял за ноги, другой — в обхват и попробовали было поднять. Но она девка тучная, к тому же сытно поужинала, попробуй подними ее!

— Ай! — вскрикнула Машка.

Дружный хохот раздался над ней. Но девка не сконфузилась. Посмотрев на Петьку, зевнула и проговорила:

— А ведь это я нарочно.

— Если еще уснешь — под кофту уголь положим.

— А кофта сгорит, кто купит? — осведомилась Машка.

— Видать, тебя и огнем не проймешь, — тихо пробормотал Петька и снова принялся за беседу.

— Я говорю, мало хорошо работать, нужно иметь любовь к колхозному добру. А мы к нему по-казенному относимся. Вот вам кузнец Илья. Он каждую железку бережет, он знает, на что эта железка пригодится, а мы — раз все общее, вали, ломай! Пустяковое дело вот, сорвали девки по решету подсолнуха, подумаешь, убыток какой! А прикиньте-ка! Девок у нас шестнадцать, парней тринадцать, два мужика. Что, если каждый день за молотьбу мы будем крутить голову подсолнухам? Тридцать человек в день по решету, по крупному, конечно, тридцать решет долой. Мы в две недели угрохаем гектар. Это мы, а кроме нас не найдутся? Село вон какое большое. Кто от этого разгрома пострадает? Мы сами. Кроме того, не забудьте, подсолнухи охранять нам доверили, а выходит, пустили козлов в огород! Я предлагаю: с того, кто сломает решето, вычесть полтрудодня, если второй раз сломает, исключить из бригады, а дело передать в правление. Согласны?

— Давай, — ответили ребята.

— А вы, девки?

— Чего их спрашивать! Это суслики.

Далеко отбросив пустое решето, Машка вздохнула:

— Упрекать чем вздумали, зернышком.

— Теперь дальше, — продолжал Петька. — Не знаю, от природы бывают дураки или по желанию? Степка тут?

— Вот я, — отозвался голос позади Петьки.

— Объясни бригаде, почему ты, как возчик, то и дело опрокидываешь телеги со снопами? И скажи, за чей счет списать зерно, которым ты усеял непаханную землю?

Степка, надув губы, засопел:

— Это на дальней возке.

— Полтора километра — дальняя возка? А когда ты работал в своем хозяйстве и возил снопы за семь верст, тоже опрокидывал?

— Косогор ведь, — наконец-то догадался парень.

Верно, два раза на косогоре. А скажите, ребята, кто из вас на этом косогоре опрокидывал телеги? Ермилка, ты опрокидывал?

— Я завсегда объезжаю.

— Почему же Степка этого не делает?

— Он, когда едет, дрыхнет. Однажды самого снопами чуть не задавило.

—

Вот, Степка, поручаем тебе на косогоре этом слезы свои ронять, а не снопы. И если ты хоть раз уронишь, вычтут трудодень. Второй раз уронишь…

— Из бригады долой, — подсказал сам Степка.

— Ну, хватит, Авдотья, налаживай гармонь. Егор, готовься танцевать с Машкой.

Егор сам спит.

— Ах, черт! Ну-ка, разбудите его.

К Егору подошла Аксютка, Петькина сестра, и толкнула его.

Егор всхрапнул и, не открывая глаз, лениво выругался.

Кто-то заметил:

— Эх, и спать любит!

— В отца, — заявил Авдоня. — Тот еще несмелый был вдобавок. Говорят, раз на сенокосе такое дело случилось: работали, работали, сели обедать, а Егоров отец не ест. Ему говорят: «Яков, хлебай тюрю». А он: «Не буду». Съели тюрю, уху налили. «Ешь, Яков, уху». — «Не буду». И уху съели. Каши наклали. «Хошь — кашу ешь». — «Не буду». Съели и кашу. А кто-то заметил: «Э-э, да у него и ложки нет». — «Нет», — говорит Яков. Вот до чего несмелый был человек.

— Ну, по части еды Егор не в отца.

— Может, он за отца и наверстывает. Небось покойник перед смертью наказывал: «Жри Егорка, за двоих, а то я мно-ого не доел на этом свете».

— Авдоня, овца у тебя в руках? — намекнул Петька на то, что Авдоня выменял гармонь на овцу.

— Вот она.

— Плясать хочу!

Стал на пенек, сделал стойку на руках и перемахнул через перепуганную Соньку.

Освещенные кострами, они, не чувствуя устали, повели хоровод. Лес охал, звуки гармоники уплывали далеко, макушки дубов сверкали отраженным пламенем. На дубах густо виднелись точки желудей. Плясали хороводом, парами танцевали. Машку подхватил Егор и, давя ей ноги, крутился не по характеру проворно. Авдоня прилег щекой на гармонь и лихо перебирал пуговки ладов.

Девки крикнули гармонисту:

— Бригадиру с Яшкой «Русского»!

Попеременке плясали «Русскую». Петька лихо выбивал ногами. Сердце замирало, кровь кипела, и совсем было невдомек, что из-за куста орешника за ним следили два глаза.

Окончив плясать, Петька крикнул Авдоне:

— Хватит!

Ложился он всегда последним, вставал первым. Перед тем как лечь, проверял лошадей, караульщиков, потом уже, подбросив в костер хворосту, отправлялся спать.

Все разошлись. Авдоня провожал Аксютку, одной рукой обняв ее, а в другой держа гармонь. Девки спали по две, по три в шалашах и ометах.

Проверив караульщиков, Петька захватил охапку соломы и отправился в орешник. Постелил, разделся, улегся, но ему долго не спалось.

Проснулся от легкого шороха. Так шуршит ящерица.

— Шиш, подлая, — пробормотал в полусне.

— Кто подлая? — раздался над ним тихий голос. Испуганно вскочил, протер глаза.

— Ты?.. Давно пришла?

— С вечера. Видела, как вы купаться ходили… Все видела, все слышала.

— Все? — переспросил Петька. — Что все?