Лапти
Шрифт:
Решила идти не улицей, а вдоль изб, чтобы люди из окон видели, какая она сегодня нарядная. Поровнявшись с избой Любани, замедлила шаг, чтобы та, увидев ее, сгорела от зависти, но вдовы дома не оказалось, лишь пестрая кошка, выбежав из сеней, жалобно мяукнула и прыгнула на забор. А вот изба второй вдовы, Усти. Юха, подходя, искоса посмотрела на нее. В окне виднелось лицо Усти. Прищурившись, вдова равнодушно смотрела куда-то в сторону. Конечно, она заметила Юху, но не хотела показать этого. Тогда Юха нарочно остановилась и, поставив мешок с провизией на землю, принялась
— Трезор!
Лохматый, в репьях и череде, кобель, вымахнув из-за угла и тявкнув, завилял хвостом.
— Узы ее, Трезор!
Кобель рванулся к Юхе, гавкнул, но Юха бровью не повела.
— Еще раз узы! — приказала Устя собаке, но та, видя знакомого человека, в нерешительности вертела хвостом.
Убедившись, что собакой Юху не проймешь, вдова принялась сама:
— Ишь нарядилась в чужое добро.
— А ты рада бы одеться, да не в чего?
Не слушая, что кричала ей вслед Устя, Юха зашагала дальше. Вот пятистенка Авдея. На крыльце стоит Авдей. Он только что встал и, видно, еще не умывался. От избы далеко несет запахом камфары. С Авдеем Юхе не хочется встречаться, но у Авдея хорошее настроение.
— Эй, Варюха! — окликает он. Юха притворяется, будто не слышит. — Аль заложило ухо?
Не ответить — долго будет кричать вслед.
— Ты что, вонючий пес, орешь? — огрызнулась Юха. — Что мне нигде проходу не даешь?
— Вижу, вижу, — смеется Авдей, — идешь к Карпушке, несешь горбушки.
— А ты бы, африканска морда, — выше поднимает Юха голос, — ты хоть бы своей полюбовнице Насте сухой завалышек хлеба отвез. Ведь вместе с ней орудовали. Не ее, а тебя бы засадить за Аннушку на два года.
Еще пуще смеется Авдей. Будто перед ним не взрослая баба, а глупая девчонка. Юху этот смех злит хуже ругани.
— Скоро ли бедняжку выпустят из каталажки? — спрашивает Авдей про Карпуньку.
А Юха опять про Настю. И громко, чтобы слышала жена Авдея.
— Небось около Насти увиваться горазд был, а гостинец отвезти — тебя и нет.
— На все село заорешь — юбку разорвешь, — заметил Авдей и лег грудью на перила.
— Прибаутками меня не стращай. А тебе тепло стало теперь в колхозе? Погоди, придет время… — прищурилась Юха, — и лучше ты мое сердце не тревожь.
Не дожидаясь, что ответит Авдей, зашагала к лесу.
Из леса дорога выходила на гороховое гумно второй бригады. Работа на гумне еще не началась, хотя несколько человек уже пришло. Юха завистливо посмотрела на большую кучу белого, отвеянного гороха и вздохнула.
«С мешком ночью бы прийти. Ползком из леса… никто бы не увидал».
На лугу третьей бригады стояли четыре ветрянки и две просорушки. В одной молотили мак. Хотя Юха и торопилась, но решила заглянуть в эту просорушку. Огромный сарай, с высокой, как у риг, крышей. Конек оголен, торчали толстые стропила, сквозь них виднелось небо. Гигантский топчак с густым слоем конского навоза стоял пока без движения. Сваленный при входе мак был в снопах. Крупные головки
Оглянувшись, Юха отломила три крупных головки, спрятала за пазуху и быстро вышла.
— А вот и сгоревшая кладь. Грозной горой лежала серая куча пепла.
На гумне стоял трактор, возле него два тракториста. Один разогревал, другой сердито что-то бормотал.
— Скажите, трактористы, отчего загорелась кладь? — обратилась к ним Юха.
Тот, что разогревал трактор, искоса посмотрел на Юху и, помедлив, ответил:
— От огня.
— Небось закуривал кто-нибудь аль как?
— Нет, баба одна, вроде вот тебя, за угол зашла, ну и… вспыхнуло.
Трактористы засмеялись, а Юха, не сказав ни слова, пошла дальше.
Лошадь сестры Абыса уже была запряжена, возле подводы стояли люди. Среди них — сестра Абыса, муж ее и жена Сатарова, бойкая, голубоглазая Ольга. Они тоже говорили о пожаре.
— Беспременно загорелось от трактора, — уверяла сестра Абыса. — Вылетела искра, а ее ветром на кладь.
— Не может из трактора искра вылететь, — возражала Ольга.
— А по-моему, подожгли?
— Не знаю, только загорелась кладь сбоку.
— А я говорю, головка от спички отскочила, — подправляя чересседельник, уверял муж Абысовой сестры.
— Будь ветер посильней, нашей улице несдобровать. Эти колхозные гумна не доведут до хорошего. Ишь они настроили кладей черт-те сколько.
— И не от спички, — опять не соглашалась Ольга. — Кладельщиком у них Софрон, а тот сроду не курит.
— Не курит, не курит, а тут закурил. Нарочно, может, закурил.
— Это что же, залез на кладь и давай закуривать?
— В колхозе и некурящие, чтобы время отвести, нарочно закурят, — не сдавался мужик.
— Зря болтаешь, — рассердилась Ольга.
— Ну, если не кладельщик, то подавальщик, — упорствовал мужик.
— А я думаю, — вступилась Юха, — беспременно от трактора. Иду сейчас мимо ихнего гумна, гляжу — ба-атюшки, полыхает что-то. Подхожу ближе, а возле трактора куча соломы горит. Огонь вот-вот к машине подберется. А два черномазых тракториста ручки сложили, стоят, глядят на огонь. Я им и говорю: «Что же вы не тушите?» — «А чем тушить?» — «Водой», — говорю. — «А где она?» Гляжу, а воды-то у них и нет. «Как же быть? — испугалась я. — Ведь опять пожар будет». — «А нам какое дело! Мы дальние». Ну, не стерпела я, давай их ругать. А они стоят, посмеиваются. Нет, беспременно от трактора.
— Знамо, от него, — согласилась и сестра Абыса. — Давай-ка, Варвара, поедем.
Бабы сели на телегу. Поджарая кобыла, хрустя передними ногами, лениво дернула от двора.
— Гляди, кое-как потушили трактор-то, — кивнула Юха, когда проезжали мимо гумна. — Большая у них кладь-то сгорела?
— Полтораста телег.
— За недобры дела господь наказывает.
— Карпуньку твоего скоро отпустят? — ударяя палкой по сухому заду лошади, осведомилась сестра Абыса.